Читаем без скачивания По воле твоей. Всеволод Большое Гнездо - Александр Филимонов

— Почему это? — вскрикнул князь Игорь.

— А потому, что он по половецким вежам за девками не бегает, дружину свою бережет. Поди возьми его! Помнишь, князь Игорь, как зимой стояли?

— Как не помнить, великий княже.

— Вот то-то. Ему слушаться некого, князь Игорь Святославич. Над ним старших нет. Он сам — великий князь и сам себя слушается. А сын его подрастет — все переймет от отца. А даст ему Господь еще сыновей — вот это будет сила.

Святослав говорил поучая, но не строго. Потому что видел — князь Игорь слушает очень внимательно.

— Пока я жив, я князю Всеволоду не дам самовластничать на Руси, — сказал Святослав. — А ведь я не вечный. Ну как умру, что вы все, Ольговичи, будете делать? Он вам жить не даст. Да что там, — Святослав махнул рукой. — Из вас, поди, половина к нему после моей смерти сама перебежит.

— Да что ты говоришь, великий княже?

— Знаю, что говорю. Я, князь Игорь Святославич, — Святослав доверчиво наклонился к Игорю, — тебе одному признаюсь: кабы у меня душа не болела за всю землю Русскую — сам бы под его руку встал. Был бы за ним как за стеной каменной.

Святослав говорил, а сам глядел на князя Игоря — что думает? Не хочет ли выразить согласие? В такие доверительные мгновения многое можно о человеке узнать.

Но Игорь смотрел прямо в лицо Святославу, будто не понимал. Да, видно, дальше мыслей о чести и воинской славе он не заходит в своих размышлениях. Ну, оно и хорошо.

— Выпей, выпей еще, князь Игорь.

Игорь выпил.

— На слова мои не обращай внимания, князь Игорь. Так это я, рассуждаю просто, — сказал Святослав.

— Твое здоровье, великий князь.

Игорь Святославич еще выпил. Ему вдруг все сделалось нелюбопытно. Сколько раз он представлял себе эту встречу, сколько слов приберег, казалось, произнеси их — сожгут все вокруг. Что толку от этих слов! Здесь слова ничего не значат. Святослав, как всегда, не откровенен, хитрит. То ли ругает тебя, то ли выпытывает что. Насколько все же проще на поле брани. Вот меч в твоей руке, вот конь, вот враг. И небо над головой.

Игорю Святославичу стало очень жаль напрасно погибшей дружины.

Он взял кувшин с вином и снова наполнил свой кубок.

Глава 22

Пожар начался утром. Легкий ветерок, что всю ночь еле слышно шелестел начавшей уже желтеть листвой, с рассвета вдруг окреп, дунул и понес со стороны Торга, от бретьяниц, доверху набитых сухим сеном, облачко дыма в сторону плотницкого и седельного концов. Вслед за первым облачком, еще сумевшим истончиться по пути, пошли одна за другой целые тучи, и тут, несмотря на запоздалый звон, полетевший со звонницы ближайшей к Торгу деревянной церкви Петра и Павла, со звуком, издалека напоминавшем мучительный вздох больного человека, полыхнули разом две крайние бретьяницы, и от них, треща и постанывая, занялись близлежащие строения. Огонь от торговых рядов, пожирая по пути купеческие лавки и гоня перед собой толпу людей, двинулся к слободам, тесно застроенным домами, словно искал новой пищи для себя.

И август и сентябрь радовали всех сухой погодой. И сено свезли, не погноив, и хлеб успели убрать. Ночи тоже стояли теплые, звездные, приходилось во дворах жечь гнилушки, чтобы комар не заедал. Много развелось в этом году кусачей нечисти. Многие спали на сене, в телегах — дома спать было жарко. В Клязьме ребятишки да и взрослые купались, несмотря на то что Ильин день давно минул. Все деревянное, даже колодезные срубы, высохло до звона, и вода в колодцах опустилась глубже обычного.

Старосты концов по распоряжению тысяцкого ходили по дворам, велели следить за огнем, во дворах не разжигать, грозили наказанием. Но разве уследишь за всеми. За последние годы много новых домов выросло во Владимире — улицы стеснились, дома лепились прямо к церковным стенам, проулки стали узкими — в ином месте вдвоем не разминешься. И вот — загорелось.

Все же первый звон сделал свое дело — по всему нижнему городу колоколили церкви, предупреждая жителей. А сама церковь Петра и Павла уже дымилась снизу доверху от жара, который обступал ее с трех сторон. В церкви весело и звонко лопались цветные стекла, вставленные в узкие оконца для красоты, — дар богатых купцов, привезших эти стекла из Византии. Звонница замолчала, и тут словно желтая змейка взлетела по бревенчатой стене вверх, к высокому восьмигранному куполу, через несколько мгновений церковь вспыхнула и тут же стала неразличимой в сплошном море огня.

По всему городу из домов выбегали люди, некоторые в исподнем, для того чтобы тут же ринуться обратно в дом, что-нибудь надеть. Бежали по улицам прочь от наступавшего огня, несли с собой все, что успели захватить. Выгоняли из хлевов скотину, надеясь, что она сама отыщет дорогу к спасению. Кони, коровы, овцы вперемежку с людьми забивали узкие проходы между домами, ломая изгороди, кидались вскачь по огородам, давя сочную ботву, топча капустные кочаны. В некоторых местах, где дым становился особенно густым, трудно было определить, в какую сторону двигаться, и толпы испуганных людей и скота бежали по неузнаваемым улицам прямо к огню.

Так погибли многие. Дома загорались целыми десятками, насыщая уличное пространство нестерпимым жаром, от которого вспыхивали волосы и одежда у людей, вытекали глаза у коней и коров, дымилась шерсть на овцах, кричавших пронзительными голосами. Обожженные люди отбивались от мечущихся животных, рубили топорами, били копьями и сами падали, придавленные тушами.

Еще вчера родная слобода, мирно пахнувшая навозом, теплой землей, кожами, деревом и кислой опарой, превращалась на глазах в геенну огненную. Толпам людей, которым удалось вырваться на простор к высокому берегу Клязьмы, приходилось скатываться с откоса вниз, к воде: ветром сюда несло весь дым, пропитанный удушливым запахом горящей плоти, и рвотный кашель выворачивал легкие наизнанку. Некоторые, чье безумие начинало пересиливать первоначальный страх, пытались прорваться назад, будто можно было еще спасти родных или имущество.

Множество народа собралось на площади перед Успенским собором. Здесь пока еще не так жарко, но огонь высокой стеной уже приближался и сюда, поглощая по пути расположенные неподалеку богатые дома, из окон которых летели выбрасываемые наружу шубы, ткани и посуда. Набирая все больше силы, огонь начинал охватывать собор, ослепительно белеющий среди черного дыма и плещущих рваных языков пламени.

От княжеского двора, расшвыривая в стороны бессмысленный народ, пробивался к собору отряд дружинников с телегами, посланный спасать святыню — икону Божией Матери. Когда двое дружинников без особого почтения вытащили ее, сверкающую золотом и каменьями, из дверей собора, многие вокруг стали падать на колени, но чудотворная быстро была укутана холстом, уложена в телегу вместе с другими иконами, золотой и серебряной церковной утварью, богато расшитой одеждой, и, когда прочее, наспех захваченное, было рассовано по седельным мешкам, отряд умчался по не охваченному пока огнем проулку туда, где, защищенный каменными стенами, покоился среди моря дыма и огня дворец великого князя.

Вскоре жар выдавил толпу с площади к реке. Вокруг собора горели мелкие деревянные постройки. Белый камень быстро чернел, ручейки расплавленного олова, сверкая, стекали по закопченным стенам. Со скрипом и треском, вскрикнув медью напоследок, осела звонница и выбросила к храму огромные желтые руки пламени, словно пытаясь дотянуться до непоколебимо стоявшего в вышине креста. Крест не дрогнул перед огнем, он будто знал, что должно прийти спасение. И оно пришло.

Ветром понемногу надуло мелкие облачка, потом небо начало сереть, хмуриться, потом почернело — и наконец первые холодные капли упали на раскаленную землю. Пошел дождь, то усиливаясь, то переходя в густую благодатную морось, то снова щедро проливаясь на шипящие бревна. Капли вскипали на горячем камне, в лужицах олова белый пар мешался с едким синим дымом, хлопья гари, носившиеся в воздухе, напитавшись влагой, тяжело опускались вниз. Отчетливей начинало пахнуть холодной едкой копотью. К обеду пожар совсем прекратился, лишь кое-где из дотлевавших кострищ, бывших когда-то домами, церквами, лавками, сочились струйки сизого дыма, но гореть уже было нечему.

Весь нижний город выгорел. Погибло много жителей. Однако в сгоревших кузницах сохранились наковальни и железные орудия, в ямах у кожевников остались нетронутыми заквашенные кожи, да и у плотницких топоров пропали только рукоятки. Уже на следующий день, покрестясь на обгорелый Успенский собор, видимый теперь отовсюду особенно хорошо, народ взялся за обустройство. Разбирали родные пепелища с воплями и причитаниями, находя обгорелые трупы, гадали — свой или не свой, голосили над теми, кого удавалось узнать, но уже подвозили бревна, расчищали место для новых домов, копали, стучали топорами, начинали заново отстраиваться. Жертв могло быть неизмеримо больше, если бы часть населения, те, кто поопытнее, боясь пожаров, не уходила ночевать в поле вместе со скотиной.