Кроме постели. Эта мысль проникла к Эмме в сознание и застряла там, прокручиваясь снова и снова. Кроме постели. Кроме постели.
Не потому ли каждый раз, когда Джеймс ее целовал, у нее перехватывало дыхание, а в голове становилось пусто, так что она не могла дышать полной грудью и разумно мыслить. Не потому ли каждый раз, когда он приближался к ней, ее сердце сбивалось с ритма и замирало? Может быть, все это время он пытался физически выразить чувства, о которых по какой-то причине не решался заговорить?
А может, он такой искусный и опытный любовник, что способен вызывать в ней все эти ощущения, ничего при этом не испытывая. Конечно, она не слишком разбирается в таких вещах, не то что ее куда более умелые предшественницы, делившие с Джеймсом постель, но даже такая неискушенная особа, как она, в состоянии заметить разницу между настоящими чувствами и подделкой.
А в том, что происходило между ними в постели, не было ничего поддельного.
Но неужели она и вправду так глупа — так твердолоба, как говорила порой тетя Регина, — что понадобилось вмешательство девятилетнего мальчика, чтобы открыть ей глаза?
Как ни печально это признать, видимо, да. О да. Она была ужасно глупа.
Но что же ей теперь делать? Эмма пребывала в таком замешательстве, что ничего не чувствовала, кроме безмерного удивления — и не только откровениями Фергюса, но и собственной реакцией на них. Джеймс Марбери, девятый граф Денем, ее любит. И возможно, уже некоторое время. Как еще можно объяснить его поведение, которое иначе чем поведением влюбленного не назовешь?
Но почему же он ничего ей не сказал?
Возможно, потому, что не был уверен во взаимности с ее стороны.
Но он наверняка понимал, что ее неудержимо влечет к нему. Что каждый раз, когда он прикасается к ней, она тает. Джеймс возбуждал ее, как никакой другой мужчина на свете, как бы она ни относилась к его взглядам. Наверняка он это понимал. Должен был понимать.
Почему же в таком случае он ничего не сказал?
О! Это просто невыносимо! Невыносимо и смешно. Она не должна больше думать об этом. Фергюс, наверное, сам не знает, о чем говорит.
Впрочем, Эмма по опыту знала, что Фергюс никогда не говорит того, чего не знает. В сущности, он был единственным человеком, на слова которого она всегда полагалась, за исключением, пожалуй… Джеймса.
«Ты по-прежнему хочешь расторгнуть наш брак?» — прозвучал у нее в голове его вопрос. Что заставило его усомниться? То, что они сделали, или то, что он чувствует?
Эмма сидела за туалетным столиком, предоставив горничной графини заниматься ее волосами, когда дверь отворилась и вошел Джеймс.
Он переоделся в вечерний костюм. В черном фраке, ослепительно белой сорочке, с влажными после мытья волосами, он казался невероятно красивым.
И Эмма с безмолвным стоном осознала то, чего не могла более отрицать.
Она любит его.
Он дразнил и подначивал ее, раздражал и бесил, а порой приводил в ярость. Но никогда не поворачивался к ней спиной. Не было случая — за исключением того раза, когда она призналась ему, что выходит замуж за другого, — когда он не сделал бы все, что в его силах, чтобы доставить ей удовольствие.
— Я почти закончила, милорд, — сообщила горничная графини, Памела. Воткнув последние шпильки в прическу Эммы, она взглянула на отражение в высившемся перед ними золоченом зеркале и с удовлетворенной улыбкой добавила: — Вы выглядите как картинка, миледи. — Затем на ее добродушное лицо набежали озабоченные морщинки. — Что-то вы побледнели! Вы, случайно, не простудились?
Опасения Памелы были вполне обоснованны, поскольку мадам Деланже, казалось, приложила немало усилий, чтобы обнажить как можно больше грудь и плечи Эммы, не выходя при этом за рамки приличий. Вырез голубого платья оказался не только довольно смелым, но и крайне ненадежным. Оставалось только удивляться, как он вообще удерживается у нее на плечах.
Однако не тревога за платье лишила Эмму всех красок, а появление ее мужа, человека, в которого она, как неожиданно выяснилось, была безнадежно влюблена.
— Пойду погляжу, не найдется ли подходящая шаль, чтобы вы не замерзли, — сказала Памела, успокаивающе похлопав Эмму по обнаженному плечу, и, пригнувшись, потихоньку добавила: — А насчет щечек не беспокойтесь, у ее сиятельства есть баночка с румянами.
К несчастью для горничной, ее хозяин обладал достаточно острым слухом, чтобы уловить самый тихий шепот.
— Ни в коем случае, — небрежно уронил он с таким видом, словно отказывался от предложенной сигары. — Моя жена не будет разгуливать с раскрашенным лицом.
Памела, заговорщически подмигнув Эмме, присела.
— Как прикажете, милорд, — почтительно вы молвила она и выскочила из комнаты со сдавленным смешком.
Как бы Эмма хотела рассмеяться сама! Но она чувствовала себя абсолютно серьезной, серьезнее, чем когда-либо в жизни.
— Будем надеяться, что это добавит немного румянца на твои щеки, — произнес Джеймс тем же небрежным тоном, подходя к туалетному столику, и положил ей на колени длинную коробочку, обтянутую черным бархатом.
Но голова Эммы была слишком занята, чтобы заметить что-то столь обычное, как футляр для драгоценностей. Ее взгляд тревожно скользил по лицу Джеймса, пытаясь обнаружить признаки чувств, о которых говорил Фергюс.
Но в ответ на ее ищущий взгляд Джеймс только приподнял бровь.
— Ты уверена, что не заболела, Эмма? — поинтересовался он. — У тебя действительно осунувшийся вид.
Что же ей делать? Что сказать? Не может же она просто взять и спросить: «Джеймс, это правда, что ты меня любишь?»
И каким ударом для нее будет, если он рассмеется ей в лицо или, хуже того, станет отрицать.
Эмма покачала головой и взяла в руки бархатный футляр.
— Нет, со мной все в порядке, — сказала она, открывая крышку.
Россыпь крупных сапфиров, синих, как ее платье — и ее глаза, хотя она и не догадывалась об этом, — сверкала в отблесках свечей. Никогда в жизни Эмма не видела ничего прекраснее, чем это колье и серьги.
— И пока ты не начала пилить меня, — Джеймс вытащил камни из футляра и, шагнув ей за спину, надел колье на ее стройную шею, — что деньгам можно было найти лучшее применение, направив какую-нибудь жалкую миссию в африканскую деревушку, позволь уведомить тебя, что эти драгоценности принадлежали нашей семье дольше, чем мы с тобой живем на свете. Так что я не имею никакого отношения к их приобретению. Но должен сказать, — добавил он, глядя на ее отражение в зеркале, — что лично я одобряю эту трату.
Как он может говорить таким беззаботным тоном, если испытывает то же, что и она, было выше ее понимания. Хотя, если Фергюс сказал правду и Джеймс давно разобрался в своих чувствах, у него было достаточно времени, чтобы научиться скрывать свои эмоции.
