валяй дурочку, Светик, сделай милость. Текстовки ваши и сам контекст — типично блядские, что уж скромничать. Хоть у кого, хоть у светоча вашего спросили бы, у Сахарова…впрочем, нет, там-то последнее слово за Боннэр было, во всем. Скажи уж, тираж накручиваешь на сексухе, заголяешься!..»
Года два, пожалуй, лишь мимоходом видел ее, за которые она из верткой когда-то комсомолочки в нечто дамское вконец окуклилась, холеное, с манерами провинциальной опереточной примы; и неприязнь мгновенная взяла, когда в курилке столкнулись, раздразнить захотелось… ну-ка, Светка-просветительница, покажи зубки? Показала: «А экстремалов натравливать, в политику играть — не проституция?!..» — «Не-а. Не играю. У меня с ней всерьез и надолго. Надо ж кому-то разбой первичного накопления, весь беспредел этот квалифицировать, люмпенами от интеллигенции нам подаренный. А вот вы его в упор не видите — так, щиплете по мелочи, а все остальное тип-топ, дескать, все как надо. Элементарную брезгливость к грязному потеряли, напрочь. По горло в дерьме и дерьма не замечать — это и есть люмпенство, Светочка, отрепья шестидесятничества, гуманизма вашего
тряпочного…рыбаковщина, ростроповщина ваша, сахаровщина. Это не деградация даже — падение, провальное!..» — «Что ты привязался к нему?! Что ты к старику имеешь несчастному, к идеалисту?..» — «Ах, он несчастный!.. Он младенчик, ну никак он не понимал, что резать страну по живому на полтора десятка кусков — это кровища великая… народ ведь его, твой, мой, единый русский народ резать, как колбасу на страны нарезать, никогда не бывавшие, на белорусь с батькивщиной и эрэфией! По его идеалу и накроили: он сдох, выродок, а кровь все хлещет!.. В миллион с лишним душ эту раскройку оценивают — скажешь, может, что не слышала? Так я не поверю».
Трата слов, негатива эмоционального сброс, ну и, может, уточненья последние — при том, что все проговорено уже между ними в недавней и сполна злой заочной дискуссии, в какую, как в собачью свару, ввязались еще две газетенки и «мыльные мальчики» с местного эфира холуйские, как оно водится везде. Только и союзников, что афганцы со своей многотиражкой. Неяскин же промолчал, хотя парой ссылок на газету бывшую свою Базанов надеялся все-таки на свою сторону его выманить, привлечь, хотя бы и формально… пронадеялся, долгопамятен батрацкий сын и осторожен вельми, на более-менее серьезный критический выпад редко когда отваживается, пробавляясь чаще «отдельными недостатками» распоясавшейся демократии, каковые, мол, желательно бы исправить к вящей пользе населения и прав человека, — и властную шарашку полулояльность эта, сдается, вполне устраивала.
«Ты хоть отдаешь себе отчет, что люди приличные уже обходят тебя? — Она смотрела на него с пытливостью едва ли не надменной — у кого-то перенятой, не иначе. — И собратья, журналисты, и… общество, да-да, культурное наше? Есть же предел всякому терпенью, есть рамки общения определенные, наконец, и выводить себя за них, знаешь, безрассудно просто…» — «Уходишь от ответа, Светик… А приличные — это как, при лице? А нутрянка? Сексухой торговать — крайне неприличное занятие, кстати, во все времена, и называется сутенерством оно. Собратья, рамки… и где это ты общество нашла, культурное тем более? Нет, Светик, голыми девками и проклятым прошлым тоталитарным кровищу эту не прикроешь.» — «Есть рамки, и мы тебя уже предупреждали…» — «Мы — это кто же?» — «Мы, — и на каблучках повернулась, бутылками располневшие икры показав, к Толику Ауслендеру отошла, хохмившему направо и налево в кучешке этих самых собратьев. Чем-то вроде бойкота грозит, сводня? Так это и неинтересно даже. Трусоваты, зависимы от всего и вся, а если и способны, то разве что на пакость из-за угла, на донос или заказуху от хозяев, какой уж там бойкот открытый. Но отношения со многими попорчены изрядно, с иными насовсем; и когда он спросил на пресс-конференции губернатора без губернии, всего-то и есть лежащая на боку бездотационная область, как могли позволить единственное в стране высшее училище морской авиации закрыть и разграбить на глазах у всех самым бандитским образом, — все посмотрели на Базанова как на сотворившего непростительную и, право же, глупую бестактность, а пресс-секретарь, приятель закадычный Ауслендера, вскричал наперед батьки возмущенно, на фальцет сбился: «К минобороне это… к минобороне, да!..» Губернатор, молодой и покладистый малый, развел, птичкой раскрыл на столе ладони: «Я протестовал, сами понимаете, но…» Рекордный по краткости ответ заработал у речистого главы и назиданье старика-журналюги, еще державшегося завотделом у Неяскина: «Да пойми ж ты, голова, — и оглянулся по сторонам, когда выходили из конференц-зала, сиповатый от водки голос свой чуть не до шепота свел, — ну зачем заморской Америке наша морская авиация?!.» — «Это вы, случайно, не в моей газете вычитали?» — «А что, и об этом уже написал?..»
Чайку вышел попить, заодно глянуть, есть ли что к обеду в холодильнике, приглашенья вряд ли дождешься. Танюша в кроватке лежала, теребила плюшевого зайца любимого, почему-то розовым был заяц; и он не стал себя удерживать, подошел, наклонился над ней, за что сосредоточенный, не по-младенчески пристальный взгляд получил, так всерьез она зайцем была занята — и тут же улыбку узнающую радостную, радость ее…
— Табачил?.. — Это жена, искавшая что-то, перекладывающая в шифоньере, незряче глянула из-за дверцы, поверх головы его. — Несет, как от… Не подходи к ребенку.
— Никогда, что ль? — ухмыльнулся он, а дочке мигнул: как, мол, переживем? Сигарету, кстати, не мешало бы, с прогулки не курил. Пора уже, впрочем, и балконную дверь распечатать, спертость зимнюю выветрить, да и надоело торчать на лестничной площадке, смолить наскоро.
— За дуру считаешь, да?!. А то, что у меня квалификация теряется — тебе
это наплевать? Поневоле тут станешь дурой, домработницей при вас!..
— Ты ж сказала, что занимаешься, наверстывать стала…сама же Мисючке
говорила, при мне.
— Когда?!. Когда тут заниматься, если все на мне, если как раба какая!.. Стирай на вас, вари — а стирать нечем, порошок вон кончается… что, мне за ним ходить, маме?! За молоком — и то некому, за хлебом!.. А тебе на семью наплевать, болтаешься там целый день где-то… оппозиционер. — Глаза ее лихорадочно сухи были и злы, как будто даже воспалены злобой этой, — А ты просто бездельник — как все вы там. Ничего не можете, вот и в оппозицию!..
Знала, чем больней всего уязвить, какая жена этого не знает. Готовилась, думала же, чтоб как можно обиднее была, наглей неправда. Не бог весть что, но, как Левин говорит, конкретно в цель.
