class="p1">Не сорваться бы, отстраненно подумал он, на дочку глянул — и правильно сделал: улыбалась ему дочь, глазенками блестела, что-то знающими о нем веселое, хорошее… догадаться бы — что. Поддернул сбившуюся на попке распашонку, кивнул ей и уж тогда посмотрел на жену — тоже глядевшую на него, непримиримо и торжествующе, готовую ко всему. Спросить бы, что, какую победу торжествует она. И усмехнулся ей, вышел в прихожую… куда теперь? К столу, бумаги забрать с собой. Портфель собрать. Нет, чайку попить прежде, виду не показывать.
Уже в портфель все посовавши, собравшись, услышал, как щелкнул ключ во входной двери: теща пришла, больше некому. Звонком не пользовались, чтобы ненароком дочку не разбудить, размажется — не укачаешь потом. Свободный человек Виктория Викторовна, мать больную отделила, дочь с рук сбыла-столкнула, сама себе хозяйка, посещениями отделываясь: захотела — пришла, захотела — ушла. Куда как моложавая, ухоженная, плащик только что скинувшая и перед зеркалом волосы прибиравшая, она встретила его в прихожей все понявшими сразу глазами, встревожилась и, когда уж обулся он и куртку прихватил, сдернул с вешалки, неуверенно сказала наконец:
— Что?
— Ее спросите, — кивнул на спальню он, — пусть похвалится.
Пошумливал все тот же ветер в самых вершинах парка, где то голубело откровением, то темнело опять небо апрельского затяжного межвременья; но сама аллея странно тиха, пустынна была ныне, весенним воскресным днем, словно вымерла, — старая, последним губернатором когда-то заложенная на отшибе, обочь центральной городской застройки тех времен, и как-то вот уцелевшая во все лихолетья. Уже пережившие, казалось бы, свой век липы еще возносились, еще держали свод прореженными полувысохшими ветвями, и уходила она далеко, аллея, к самому подбережью реки, притопленному сейчас половодьем, и сквозил там всегда свет — вольной воды, простора, обещанья какого-то, имеющего сбыться в свой срок. Что-то пережившее самое время было тут, едва ль не вечное, угадываемое в полусумраке и тишине, в молчании завещанном, которого не могли нарушить, прервать ни машинная толкотня и погудки улицы, тянувшейся неподалеку вдоль парка, ни ватные, глохнувшие отчего-то здесь голоса немногих случайно забредших праздных людей. Словно выход там был, в конце аллеи, проход единственный из города этого, суеты безотрадной, безвыходной, из времени одичавшего самого… обманный выход, но был.
Он присел на чурбачок врытый — все, что осталось от скамьи, все они поразбиты тут и сожжены безголовым молодняком, скамейки, — опять закурил. Два раза успел побывать тут с дочкой, когда только стаял снег и бурая, корочкой схватившаяся опаль прошлогодняя, прель еще не растоптана была гуляющей публикой, не растолчена в труху; и думал даже, что всегда теперь вывозить в коляске, а потом и выводить ее будет сюда, недалеко ж от дому и людей немного, — думает и сейчас еще, но чего стоят вообще все надежды наши с намереньями, когда скрипят с надсадой и проседают все основополагания, все фундаменты ползут, изначально и навсегда, казалось, в человеческом существе самом и обиходе его заложенные, и смута бесчинствует, какая-то стихийно злобная, обуянная некой сверхзадачей перетрясти все в который раз, перегромить наново — но заведомо без толку, без смысла сколько-нибудь уловимого, если только не считать им глупости и подлости удесятеренье, оголтелости зла. И что он с газеткой своей изменить может, когда даже и в доме-то его на правах хозяйки она, глупость?
Не в первый раз неуверенность брала — во всем, теперь и томительная чем-то, изнутри сосущая, означающая не сомненье только, не привыкать к сомненьям… ненадежность тылов, а семейного чадящего очага в особенности? Уже и к этому привыкнуть пора — если бы не дочка…
Дочь, да. Все сошлось сейчас на этом, на ней, вокруг нее собралось как в предупреждение какое, в наказанье ли — за то, что упустил семейное свое, за текучкой полуавральной газетной проглядел вовсе не пустяшные несуразицы и опасности в нем, супружестве незадавшемся, оплошности, какие все накапливались, наслаивались одна на другую мелочами или случайностями вроде бы несущественными… Из количества в качество, как учили. И дело, похоже, так зашло далеко, что уж никаким жестом угрожающим, вроде ухода вот этого на день-другой, его не поправить, не испугать, дури отношений не укротить — обоюдной. Обратка ему вышла, как уголовнички говорят-ботают, отместка — помнит же она твое: ах, ты к маме? вещи помочь собрать?.. Теперь козырь у нее на руках, пошлый бабий: любит если ребенка — никуда не денется, умник!.. Помнил, как враждебно ворчала мать на такую ж только что родившую дуреху-молодайку из дальней, с отцовской стороны, родни: «Нынешние… Высрет одного-единого — и, думает, весь свет у ней в долгу. А ребятенку сиськи лишний раз не даст…». Мать троих рожала, двоих вырастила, а в шестидесятых и роды по всему Заполью принимала, ей ли не знать. И козыряют с обеих рук в упоеньи мало сказать — опрометчивом, жалость к своему забыв, спроста себя хотя бы не спросив: а что дальше-то?..
Если бы не дочь. Вот о чем он не решается думать даже, обходя томительное это, тоску свою угадывая в себе и во времени недальнем — нет, зная уже. Боясь спросить ее, тоску, а много ль бывать доведется ему с дочкою здесь, гулять, говорить о важном, таким ведь важным все для нее будет вокруг, для узнаванья нужным, для называнья, о пустяках дети наши не спрашивают, это мы чаще пустяшным отвечаем, отделываемся… И вопрос, к этому лишь прилагательный: надолго еще хватит их, соузников, и на что?
Доносило откуда-то музыку — из центра, да, и явно оркестровую, бравурную, натужно бухал барабан… день пива объявлен в городе, день мути в головах, будто в будни ее не хватает. Вот, может, почему здесь пустынно так, тихо сегодня, даже собачников не видно с их, по Яремнику, эрзац-любовью на поводках; старушка лишь бредет одна, не без усилья голову подымая иногда, взглядывая к еле слышно ропщущим под ветром вершинам — поминая молоденькой себя здесь, крепконогой, не всякий угнаться мог?
За чем уж точно не угнаться, так это за временем; и как ни проста невольная эта мысль, но именно здесь она уместна и не банальна.
Время разрешит — ходом своим и логикой неуследимой, непредсказуемой? Нет, на самотек надеяться, рассчитывать никак уж не приходится, даже если сам пока не знаешь, как распутать бабью эту куделю
накрученную, за какую нитку ни потяни — все не то…
Не дубленку же ту, в самом деле, и прочие тряпко-вещи было считать причиной разлада вообще, хотя нынешнее
