Время уходит. И Ангелине пора уходить. Совсем ни к чему, чтобы Лоретта застала ее здесь. Однако она все стояла, оглядываясь и принюхиваясь, но по-прежнему ничего не трогая, словно надеясь, что сама атмосфера этой комнаты подскажет ей что-то... Но что? Что она хочет узнать?
– Ей-богу, я как ищейка, которая не знает, чего искать! – проговорила вслух Ангелина и криво усмехнулась. Оливье спас ей жизнь и любил ее. И когда он вытащил ее из подземелья в Кале, когда увидел тело несчастного де Мона, Ангелине показалось, что он снова сделался тем же бесстрашным, заботливым Оливье, которого она знала и помнила по России. Он отыскал тайную группу роялистов, друзей де Мона, и примкнул к ним. Они призывали к восстановлению королевской власти во Франции, подрывали боевой дух бывших наполеоновских солдат... Ангелину Оливье держал в стороне от этих дел, но однажды сообщил ей, что в Лондон срочно отправляется курьер. Она написала письмо родителям, но курьер был схвачен уже на корабле и тут же расстрелян как английский шпион. Это был тяжелый удар, и снова Оливье поддержал ее, успокоил, помог. Может быть, он бывал героем только при героических обстоятельствах, а в других – становился сонным мещанином, авантюристом, подделавшим завещание, тайным любовником замужней женщины, трусом и предателем...
Ангелина вздрогнула.
Итак, слово сказано. Она пришла сюда для того, чтобы найти... или не найти... нечто, оправдывающее или обвиняющее его.
Кто мог знать, что де Мон и она спрятались в потайной комнатке за очагом? Тот, кто выследил их. Не для того ли Оливье сделал вид, что обижен, испуган, не для того ли скрылся, чтобы выследить их и убить? Но это все ее домыслы, смутные подозрения. Куда страшнее сегодняшняя история с фиалками и Мальмезоном! «Среди людей Оливье есть предатель», – была ее первая мысль, но ни один из них не мог знать, кого и зачем будет искать мнимая цветочница. Только он. Оливье. Ох, боже мой...
Значит, он предатель?! Ангелина в ярости схватила первый попавшийся под руку предмет, даже нe заметив, что именно, – и грохнула о пол.
Розовая шкатулка с сухим треском развалилась. Ангелина тут же поняла, что на пол выпали узенькие шелковые ленточки, из которых делают искусственные белые гвоздики роялисты. А вот и несколько таких гвоздичек, сколотых булавками. Но зачем тогда красные гвоздики в этой шкатулке? Понятно зачем: с красной ты за Наполеона, с белой – за Людовика...
Ангелина была так потрясена этим доказательством двуличности Оливье, что забыла об осторожности. И звук открываемой двери заставил ее вздрогнуть, как будто в спину ударил выстрел.
Перед ней стоял Оливье, стоял, прислонившись к притолоке, и смотрел на Ангелину в упор. Он был бледен как мел, глаза помутнели, рука нервно мяла ворот сюртука.
Какой он жалкий! Вон как побледнел, задрожал!
– Вы, кажется, удивлены моим визитом? – спросила она дерзко.
Губы Оливье шевельнулись, и Ангелина скорее почувствовала, чем услышала:
– Да...
– И только? – усмехнулась она. – А мне кажется, вы поражены в самое сердце! – Во взгляде Оливье мелькнул живой блеск, но тут же глаза его снова погасли, когда она сказала: – Ведь я не должна была здесь появиться – в этой комнате, в этом доме! Вы устроили все для того, чтобы этого не случилось.
Оливье опять шевельнул губами.
– Я... не понимаю... – с трудом расслышала Ангелина, и от этого трусливого шепота ненависть к нему одолела все прочие чувства.
– Не понимаешь? – переспросила она. – В самом деле? И этого не понимаешь? – Она носком туфли поддела ворох разноцветных лент. – А я понимаю. Ну-ка, покажи, какой сегодня день: для белых или красных цветов? Что ты прячешь там?
Она рванула борт его сюртука и увидела красный шелк в петлице.
Ангелина тихо охнула. Последняя надежда на ошибку исчезла. Если бы Оливье приколол белый цветок, если стал хотя бы оправдываться... Но цветок был красный! И он молчал.
– Предатель! – Ангелина рванула гвоздику, отбросила, наотмашь хлестнула Оливье по щеке и выскочила в коридор.
На пальцах осталось что-то мерзкое, влажное. Ангелина брезгливо потерла палец о палец, взглянула... Что такое? Это кровь?
Она обернулась так резко, что чуть не упала. Вот лежит цветок, сорванный ею с груди Оливье. Какой странный цветок – весь красный, а два лепестка его – белые.
Оливье стоял, привалившись к стене, как если бы его не держали ноги. На белой щеке его алело пятно пощечины, соперничая в яркости с красным цветком в петлице.
Но ведь Ангелина его сорвала. Откуда же взялась еще одна красная гвоздика?
Оливье потерял опору, ноги его подогнулись, он медленно сполз по стене и поник на полу.
Ангелина подошла – медленно, недоверчиво. Склонилась – и увидела, что рубашка на груди Оливье вся пропитана кровью.
* * *
– Господи Иисусе! – выкрикнула она, кидаясь к дверям, но тут же метнулась к массивному гардеробу, выхватила оттуда батистовую сорочку, принялась рвать ее на полосы и заталкивать их под рубашку Оливье, пытаясь приостановить ток крови, потом приникла губами к его лбу, с ужасом ощутив, какой он влажный и холодный. Сколько же крови он потерял! Где его ранили, откуда он шел?
Она схватила его запястье, нащупывая пульс, веки Оливье поднялись, открыв невидящие глаза.
Ангелина вскочила, открыла погребец и налила в рюмку коньяку, поднесла к губам Оливье:
– Ну-ка, глоточек. Ну, пожалуйста, милый!
Он с усилием втянул в себя немного жгучего напитка, и взгляд его чуть прояснился. Губы шевельнулись – сперва беззвучно, а потом Ангелина разобрала слова:
– Клянусь, цветок был белый. Всегда... только белый...
Она кивнула, боясь, что разрыдается, и опять поднесла к губам Оливье рюмку. На сей раз он осушил ее до дна, и голос стал отчетливее:
– Он не ушел живой, ты не бойся больше. Он меня достал, но и сам остался лежать с моим стилетом в груди.
– Хорошо, хорошо, – сказала Ангелина. – Ты пока помолчи, береги силы, а я сбегаю, пошлю за доктором.
Оливье слабо сжал ее пальцы.
– Не надо. Я человек конченый. Патроны расстреляны, свечи погасли.
– Какие свечи? – с ужасом спросила Ангелина.
– Это Монтескье... – выдохнул Оливье, с трудом раздвигая губы в улыбке. – Я всегда хотел сказать эти слова перед смертью. Красиво! Вот... сказал.
– Какая смерть?! – фальшиво возмутилась Ангелина. – Подумаешь, чуть-чуть поцарапали его. Из-за чего дрались? Из-за прекрасной дамы?
Она болтала, что приходило в голову, неприметно пытаясь высвободиться из пальцев Оливье и побежать за слугами, но он не отпускал ее.
– Из-за прекрасной, да... Глаза у нее синие, а волосы золотые. – Оливье попытался коснуться растрепанных, как всегда, кудрей Ангелины, но рука его упала. – Ничего, ты его больше не бойся. И теперь ты можешь вернуться домой. Слава Богу и русскому войску – победа уже близко. Ты уедешь... там тебя ждут. Угрозы больше нет – я убил Моршана!
