Она с силой дернула за рукав задыхавшегося нотариуса. Их взгляды встретились, и в глазах де Мона снова зажглась жизнь, когда он проследил за взмахом ее руки, без слов бросился к заколоченной двери, вцепился в доску, рванул... И едва не упал, потому что гвозди оказались крепки и надежны. Задыхаясь, кашляя, почти ничего не видя от слез, они рвали эту доску, выдирали гвозди обломанными ногтями – и наконец доска отвалилась!
Не переводя духа, де Мон и Ангелина приступили к другим доскам, и теперь дело пошло легче. Кашляя дымом и кровью, невольные узники припали к отверстию, куда сразу же поползли серые длинные струи.
– Скорее, – прохрипел де Мон, толкнув Ангелину вперед с такой силой, что она упала на колени; а когда поднялась и пробежала немного, вдруг ощутила пустоту за спиной и, оглянувшись, издала вопль: де Мон недвижимо лежал в задымленной каморке!
Она метнулась назад, попыталась поднять его, но тело оказалось таким тяжелым, что она закричала в отчаянии, и де Мон открыл глаза, слабо шевельнул губами.
– Бе-ги, – услыхала Ангелина тихий шепот. – Беги, оставь меня... Я вижу... сюда идет Иллет!
И он вздохнул еще раз и улыбнулся, прежде чем глаза его закрылись навеки.
* * *
Ангелина не умерла от страха тут же, на месте, лишь потому, что ей помешал приступ жесточайшего кашля, после которого саднило в горле, но светлее становилось в голове. Она вгляделась и поняла, что струи дыма уползают куда-то влево. Это означало только одно: их тянет сквозняком. Она вдруг обнаружила, что, забывшись и безотчетно прикрывая рот и нос рукавом, бредет по коридору, оставив где-то позади в дымной серой мгле мертвого де Мона. У нее щемило сердце от запоздалых сожалений о том, что они так и не поговорили по душам; Ангелине было стыдно – ведь он мог счесть ее всего лишь потаскушкой, которая гораздо более думает о любовных приключениях, кружевах и тряпках, нежели о судьбе страны, которую оставила разоренной и измученной войною. Мог счесть ее кем-то вроде Гизеллы д’Армонти. Ангелина невольно усмехнулась, вспомнив непристойную сцену, описанную де Моном. Да, это уж точно была мадам Жизель, ее ни с кем не спутаешь.
Однако же как невероятно странно судит судьба! Что толку было презирать Оливье, когда Ангелина и сама ни разу не вспомнила о побуждениях высокой мести, приведших ее во Францию! Надо было стремиться в Париж, разыскивать мадам Жизель! Однако ребенок... Это ее несколько оправдало. А когда Ангелина поверила, что можно будет увидеться с родителями, она и вовсе позабыла о том зле, причиненном ей графиней д’Армонти, и готова была ринуться через Па-де-Кале, даже не оглянувшись на былое! Не для того ли заградил ей рок путь из Франции, чтобы она исполнила свою клятву расквитаться с Гизеллой д’Армонти? Ну, дай Бог только остаться в живых – и Ангелина клянется своей любовью к России, к Никите, к родным, что заставит графиню пожалеть о содеянном ею.
Эта мысль вернула ее к действительности. Задумавшись, она не помнила, как шла, а теперь встревожилась: не миновала ли выход?
Но нет, струи дыма по-прежнему змеились впереди, вот только проход сделался уже: Ангелина двигалась теперь пригнувшись, задевая плечами стены. Потом ей пришлось согнуться в три погибели, затем вовсе опуститься на четвереньки... Она ползла, стирая в кровь колени, и старалась ни о чем не думать. Только благодаря отчаянному упрямству она еще как-то протискивалась в этой крысиной норе, то и дело стряхивая с лица землю. «Это тебе дорого обойдется!» – сказал чей-то глухой голос – ехидный и насмешливый, и Ангелина подумала, что, наверное, это уже подступила смерть и пытается заставить ее лечь и тихо умереть. Потом сквозь шум своего надорванного дыхания она снова услышала тот же голос: «Это же тебе не корзину рыбы купить! Человеческая жизнь недешево стоит!» Теперь голос звучал совсем близко... Ангелина подняла руку, слабо взмахнула ею... И невольно вскрикнула, больно ударившись кончиками пальцев о грубые доски.
Дверь!
Голоса раздаются из-за двери!
– Не пойму я – откуда этот дым ползет?! – воскликнул кто-то.
И тотчас отозвался голос, при звуке которого Ангелина едва не умерла от счастья.
– Да я уж давно заметил. По-моему, за этой дверью что-то горит.
Господи, это голос Оливье!
– Оливье! – закричала она что есть силы.
– Там ничего гореть не может, – ответил первый весьма категорично. – Ты же видишь – дверь заколочена, туда никто не ходит, а стало быть, пожар устроить некому.
– Говорю тебе, оттуда тянет дымом! – возразил Оливье. – Нет, ты только погляди сюда!
– Ты вот что! – Первый голос вдруг стал угрожающим. – Если хочешь, чтобы я обделал твое дельце, перестань задавать ненужные вопросы, понял? Ты в моем доме, и даже если здесь начнется пожар, тушить его – мое дело! А твое дело – бежать, понял?
– Да пожалуйста, – с обидой проворчал Оливье. – Я могу и уйти. Но тогда ты потеряешь хорошие деньги.
– Оливье! Спаси меня! – снова закричала Ангелина.
– Да у тебя и денег-то нет, – захохотал хозяин дома. – Сам говоришь – деньги у дамы, а ее еще найти надо!
И тут Ангелина поняла: они же ее не слышат. И ничего удивительного: она тоже не слышит ни одного своего слова.
– Клянусь, ты прав! – засмеялся Оливье. – Какого же черта мы тут время теряем? Пошли скорее!
И Ангелина услыхала скрип отодвигаемых стульев, а потом удаляющиеся шаги.
Они сейчас уйдут, и тогда ее уже ничто не спасет!
Она кинулась к двери и принялась молотить в нее кулаками.
Ее окровавленные кулаки едва-едва извлекали слабый стук... такой слабый, что смертная тоска сдавила горло Ангелины и она лишилась чувств, так и не успев осознать, что стук ее все-таки достиг ушей тех, кто находился за дверью, и два голоса в испуге вскрикнули:
– Кто там?!
5
Белая гвоздика и красная гвоздика
...Когда Ангелина наконец добралась до бульвара Монмартр и вошла в низенькую, скрытую пышными кустами сирени калиточку в ограде своего дома, она была почти без памяти от усталости. Ветви с набухшими коричнево-зелеными почками хлестали ее по лицу, хватали за платье, но она ничего не чувствовала. Говорят, перед умирающим в одно мгновение разворачивается вся его жизнь, а ведь Ангелина в Мальмезоне, в доме бывшей императрицы, воистину смотрела в глаза смерти! Но не только прошлое терзало ее... Прошлое, как всегда, слишком тесно сплеталось с настоящим.
И Ангелина ничуть не сомневалась: ее ждут новые испытания.
Она с тоской взглянула на еще голые, но обещающие скорый цвет ветви сирени. Ни один цветок Ангелина так не любила, как сирень, эту непременную жительницу старых русских дворянских усадеб. И в Измайлове, и в Любавине была роскошная сирень...
