Гарнизон разместился в старом военном городке. На повороте дороги – шлагбаум с часовым и два офицера.
– Майор Поваров, – представился один из них и сразу сообщил: – У нас Николай Леонтьевич.
– Генерал?
– Так точно. Герой Советского Союза. – И, отвечая на мой вопросительный взгляд, пояснил: – Худенький такой…
О, этот «худенький» в сорок четвертом, под Яссами, многих крепышей перещеголял! С Сашей Клубовым за два дня десять самолетов сбили. И вот меня пригласили в офицерский клуб. Он переполнен. Трудно передать состояние, когда вошел в зал. На какой-то момент нечто похожее на туман в глазах заслонило лица, схемы на стенах, стакан с водой на трибунке. Николай Леонтьевич сидел в переднем ряду. Поднялся. Мы крепко обнялись.
Я снова среди однополчан, где не был двадцать лет. Люди незнакомые. В основном молодежь. И самолеты нынче другие – отточенных форм, стреловидные – одним словом, сверхзвуковые. Днем и ночью, в любую непогодь они поднимаются в воздух.
– Народ у нас толковый, – рассказывает мне Александр Васильевич Глумов, – почти все летчики летают по уровню первого класса.
Мы идем вдоль искрящихся на солнце истребителей. Я исподволь разглядываю командира, и, кажется, будто прожил он годы у моря, высушен, обветрен его суровыми ветрами. Он разрешает мне (разумеется, после соответствующей подготовки и проверки) занять место в одном из самолетов. Я в воздухе. Вначале сказывается некоторая напряженность. Но вскоре ровный гул двигателя, привычные движения по управлению самолетом, ощущение осмысленного полета, когда до мельчайших подробностей представляешь свои действия, – все это успокаивает. Я вернулся в свою молодость. Вспомнил и первые полеты, и первые бои, и первые потери… Да, нет со мною рядом моих прежних дружков Пети Грачева, Бори Комарова. Казалось, вот сейчас раздастся знакомый голос Анатолия Соколова:
– Прикрой, седьмой. Атакую!
Нет, комэск уже никогда не отзовется. Но я сейчас вижу уже других Соколовых. Хватка у них та же. Вон как ведут на высоту молниеподобные истребители! Сильные машины. Но люди им, видать, под стать. Что ж, летите, друзья! Высокого вам неба!
Мой самолет коснулся бетонки. Пробег окончен. На стоянке поджидают летчики, техники, даже врач.
– Товарищ подполковник, разрешите получить замечания, – четко, как в молодости, докладываю Александру Васильевичу.
Несколько острые черты на лице Глумова разгладились в улыбке, и я услышал обычную, но всеобъемлющую для каждого летчика оценку:
– Норма. Можно хоть в бой.
Посыпались вопросы: давно ли летал, не забылось ли, каково впечатление? Я поблагодарил за предоставленную возможность подлетнуть.
– Впечатление замечательное. Что же касается некоторого перерыва в полетах, то разве можно разучиться держать карандаш, единожды выведя «мама»!
Летный день в разгаре. Один за другим уходят на задание истребители. Из динамиков доносятся доклады, команды.
– Жаль, не постреляем сегодня, – сетует командир, – и погода отличная, и полигон свободен, но…
Он хотел еще что-то сказать, но в это время с КП объявили повышенную готовность. Через минуту-другую дежурный истребитель растаял в синеве.
– Цель в облаках, на высоте десять тысяч, – показывает на планшет во всю стену начальник командного пункта.
– Я двенадцатый. Курс… высота…
Мне поясняют: докладывает опытнейший летчик Виктор Шулейкин.
– Цель вижу!..
Я стал свидетелем мастерской атаки моего молодого однополчанина. Словно дополняя его летную биографию, мне рассказали, как капитан Шулейкин однажды на большой высоте боролся за жизнь самолета, у которого остановились двигатели. Воля, мастерство помогли капитану спасти машину.
Традиции. Это – проверенное в боях прошлое, что вошло в быт сегодня. Об этом мы беседуем с майором Борисовым, сидя в небольшой комнате за столиком, на котором искрится прозрачный макет устремленного ввысь истребителя – врученный мне подарок однополчан. Отец майора погиб в сорок втором. Тогда Борису не было еще двенадцати. Путь Борисова в авиацию сравнительно невелик, а он уже второй год командует эскадрильей. Я слушал майора и, глядя на планки его боевых орденов, невольно вспомнил о другом командире и тоже первой эскадрильи. Они внешне чем-то похожи. У старшего лейтенанта Соколова было такое же, с правильными чертами, жизнерадостное лицо, темно-русые волосы с зачесом назад и на гимнастерке орден Красного Знамени за Монголию. Но вряд ли кто из сегодняшних однополчан все знает об этом мужественном человеке.
Уже около месяца бушевала война. Из скупых газетных сообщений мы имели смутное представление о тяжелых боях на Ленинградском, Смоленском направлениях, о танковых сражениях под Житомиром. Запылали в огне села Приднестровья. Фашисты рвались к Кишиневу, захватили наш аэродром.
Трудно, невозможно свыкнуться с беспощадной правдой войны. Время ползло мучительно долго: минута – день, а день – как год. Летчикам некогда перекурить. Техники едва успевали осматривать пышущие жаром моторы, пополнять боеприпасами раскаленные пулеметы. В один из таких дней, когда солнце устало клонилось к горизонту, группа Соколова обнаружила на занятом врагом аэродроме до восьмидесяти самолетов. Местность каждому из нас знакома до лощины. Для внезапности выбрали вечернее время.
Враг не ждал налета, продолжал подсаживать все новые группы самолетов.
И надо же такому совпадению случиться: когда наша шестерка изготовилась к удару, сюда подлетели шестнадцать «Мессершмиттов». Над аэродромом появились одновременно мессеры и МиГи. Правда, задачи у них были разными: у фашистов – приземлиться на ночлежку, а МиГи… Они уже ринулись в атаку.
Первыми атаковали Соколов с Назаровым. За ними – Фигичев и Дьяченко. Моторный гул смешался со стоном бомб и пулеметными очередями. Дымом окуталась стоянка «Юнкерсов». Вспыхнуло несколько мессеров.
В пике пошла замыкающая пара. Когда от бомб Ивачева и Лукашевича на земле вместе с обломками бомбардировщиков вздыбилось четыре огненных столба, Соколов дал сигнал прекращения штурмовки.
Группа пристроилась к командиру. Соколов начал звать Назарова. Но того не оказалось. Комэск посмотрел в сторону затянутого дымом аэродрома и далеко над холмами заметил одиночный истребитель. Поспешил к нему на помощь, но в этот момент МиГ резко оборвал полет, и над холмом взметнулось пламя.
В эту ночь спалось плохо. Около окна немой утратой пустовала кровать Степана Назарова. Соколов перевел взгляд в ночь и долго смотрел на пугливо вздрагивающую звезду за окном.
Новый вылет назначали на тринадцать часов.
Соколов с четверкой шел справа. За Днестром дымка сгустилась. На аэродром выскочили на четыреста метров и сбросили бомбы по стоянкам. «Юнкерсы» и мессеры начали взрываться. Аэродром охвачен пожаром. Но эскадрилья Соколова продолжала наносить удары. Пикировали до нескольких метров и расстреливали самолеты в упор. Вспомнились вражеские зенитки, но пара Викторова «приглушила» их. Затем последовал сигнал сбора. Отошли от аэродрома шестеркой.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
