Мы уперлись в полосатый шлагбаум. Вопрос со стрелком не решен. Также не разрешимой загадкой остается вопрос, что такое счастье? Федя попытался на него ответить, не мне судить, хорош ответ или нет, поэтому, пацаны, давайте решайте сами: «Счастье — это не тогда когда тебя понимают и приносят в постель завтрак, счастье это когда вечером тебя понимают, наливают, поят-кормят, а утром в постель подают не мочу любимой женщины, а охлажденное пиво, пить которое желательно сраками, неправильно переписал — пить которое желательно с раками». Самоирония — это признак умного человека.
* * *
До счастья еще полтора часа. У Федя глаза замаслились, он начинает стелить скатерти и плакатов, производить какие-то манипуляции. Чтобы слюной не захлебнуться, пришлось полистать личные дела коммунаров. Ну и рожи. Хотя зоркий сокол Федя, выудил правильную папку. Мне пришлось достаточно театрально всплеснуть руками и в стиле героев бессмертного Софокла — афинского драматург и трагика воскликнуть: «Ба! Знакомые всё лица!»
Серёга Сальник. Жив, бродяга. А какого числа последний раз его видел? Не помню. А когда? Да, это было в тот день, когда он в Махновске, на стрелке с бандитами, расстрелял семерых рэкетиров.
Помню, в Афгане он стрелком был отменным, а в родном поселке — алкоголиком запойным. Повод выпить был, каждый день, при чем не какой-нибудь день стоматоглога-гинеколога, нет, Серега, как истинный солдат афганской войны, отмечал её прошедшие события.
Крепко он достал алкогольными выходками, мамашу свою родную. То окапываться начинает в курятнике, яйца передавит, несушек напугает, то салют в день взятия дворца Амина двадцать седьмого декабря тысяча девятьсот семьдесят девятого года устроит (спецоперация под кодовым названием «Шторм-333», предшествующая вводу советских войск и началу Афганской войны). Салют салютом, а две скирды сена и сарая с погребом, как не бывало.
Уж как маманя его не уговаривала, не буянить, остепениться, внуками её одарить, ни в какую. Тогда заботы о сыне-герое, пришлось брать на себя участковому. Это была его идея лечиться и кодироваться. Итог был умопомрачительный, закачаешься какой итог — каждое кодирование, а позднее выход из ЛТП — Серега отмечал месячным запоем.
Короче говоря… Господи, о чём это я… Вот ведь память паршивая… С гидрашкой, судя по всему, придется заканчивать. Э… А! Ну, да!
В конце концов, маманя, чтобы Серега не бегал за ней с топором, не срамил на всю деревню, все-таки прогнала Серегу со двора.
Прогнала, но не до конца. Родная же ж, биёмать, все же ж кровиночка. Передала непутёвого сыночка в руки племянника живущего в городе Норильске со слёзной просьбой, что-нибудь сделать.
Племяш, а для Андрюхи двоюродный брат Гошка, начальник ЖКХ горно-металлургического комбината им. Страдивари, долго не цацкался, луч ненависти в светлом царстве в свой в коллектив (как в тайне и надеялась маманька) устраивал с большим сомнением, своих таких «аршином общим не измерить».
Взял он буйного брательника истопником в котельную, где много беды сделать нельзя, хотя если постараться, то очень, даже легко.
К удивлению брата-начальника Серега пить перестал. Причина простая и не одна. Не было денег. На улице у магазина стоять выпрашивать холодно. На работе тепло, только кайфа нет.
Из-за отсутствия материального обеспечения, на второй день пребывания в суровом Норильске, Серега перешёл на потребление популярного в среде токсикоманов клея БФ-2. Он оказался дорогим удовольствием, да и засыхал быстро. После перешел на вдыхание ацетона и эфира. Судя по всему в погоне за кайфом, дело подходило к уколу в вену чего-нибудь бодрящего, но очень одноразового.
Чтобы не краснеть перед тёткой и избежать расходов на похороны, Гошка, еще недавно босоногий пацан в цыпках и коросте, выкрутил фортель и сбагрил брательника от греха и смерти подальше, в коммуну. Как он объяснял родной тетке: «Алкоголь питался его мозгом и перестал. Там свежий воздух, сельмагов вокруг нет. А кто есть? А есть вокруг одни непьющие белые медведи. Тетя…».
* * *
Люди исламских террористов, под видом изредка заезжающих в коммуну для покупки рабочей силы купцов-вербовщиков, быстро нашли с Сальником общий язык. При чем, по его словам выходило, что танцевать на барабане они его не просили. Отсюда я сделал вывод, что навел их на меня никто иной, как Алавердяша, гнусная морда.
За семь месяцев проведённых в крокодилярии, в условиях полярной ночи и низкокалорийного питания, тремор-трясун исчез, глазомер с фокусировкой зрения, хоть и не совсем, но восстановился. Правда, тяга ко вкусному и манящему осталась. И такая дьявольская, прости господи, тяга, что прямо бери объект с истонченными стенками совести и лепи из него любую конфигурацию — хочешь коников, как из… забыл из чего обычно коников лепят, а хочешь, лепи то, чего не хватает хорошим танцорам.
Передали Сережке ненадёжную пукалку, сделанную китайцами под АКМ-47, горсточку патронов местный Гаврош поднёс и указали цели. Целями или объектами стрельбы были уже ранее упоминавшиеся субъекты: ваш покорный слуга, с гордостью носящий имя Гусаров; правая рука — Федор Войтылов; левая, не менее приятная рука — Жорж Муранов.
ГЛАВА 47 Алавердян. Самоубийство Пердоватора
Пердоватору пришлось самолично удавиться на резинке от собственных трусов. Конечно, конечно — если бы она в талии не лопнула, у него бы и в мыслях ничего подобного не возникло. А так, стоит потный со спущенными трусами, держит её в руках, небритый живот вывалился вперед и вниз висит не эстетично — просто до неприличия и главное — виновато хлопает белёсыми ресницами.
Правда, резинка порвалась не от того, что это была кара небесная. Со свистом пстрикнула она потому, что в момент высочайшей аудиенции, именно в тот момент, когда происходил укол в лохматую ягодицу (Пердоватор с обожанием и благоговением смотрел в задницу своего начальника), Алавердян скривился и этим самым неприятным лицом задумчиво произнес:
— …Щас кому-то прилетит пиз…лина. Я всё знаю.
Пердоватор оторвал взгляд от обожаемой задницы шефа, поднял глаза вверх и задумался. Пересчитывая колосья на всесоюзном гербе, он, сукин кот, попытался проникнуть в смысл сказанного. Долго не отводил глаз от искусной лепнины на потолке в виде рабочих и колхозниц, изображенных амурами и херувимами.
Медсестричка Нона, в мини халатике, что-то у него спрашивала, тот, уйдя в глубокий астрал не отвечал. Алавердян натянув на продырявленный филей пижаму, поминутно охая и стеная, с удивлением наблюдал за клиническим проявлением факторов «юного предателя»:
