нарушаемая лишь шорохом ткани и тяжёлым дыханием.
Её руки, такие уверенные и одновременно осторожные, касаются моего лица, скользят по плечам, будто запоминая каждый изгиб.
В эту ночь она другая — сильная, смелая, но в её глазах я всё ещё вижу тень той самой Клавы, которая скрывала свои чувства под маской спокойствия.
Мы словно растворяемся друг в друге, не замечая времени.
Каждый миг становится вечностью, каждая эмоция — вселенной.
Я не могу насытиться её близостью, её дыханием у самого уха, её шёпотом, который звучит так завораживающе.
Это ночь, когда мир сужается до одного — до двух тел, двух душ, которые, наконец, нашли друг друга…
А потом наступает утро.
Первые лучи солнца пробиваются через брезент палатки, лениво растекаются на полу, на котором мы спали…
Я открываю глаза и вижу её.
Клава уже на ногах, собранная и спокойная, будто всё, что произошло ночью, было лишь сном. Её волосы небрежно спадают на плечи, а губы, всё ещё припухшие от поцелуев, изгибаются в лёгкой улыбке.
— Доброе утро, — говорю я, чувствуя, как что-то внутри сжимается.
Её взгляд устремлен на меня, но в нём уже нет той мягкости, что ночью. Теперь это взгляд женщины, которая приняла решение.
— Доброе, — отвечает она и, отворачивается. — Тебя вызывают к командиру.
Я сразу напрягаюсь, пытаясь понять, что это значит.
Почему именно сейчас?
Клава, кажется, специально избегает моего взгляда, тщательно разглаживая невидимые складки на своём халате.
— Кто сказал? — спрашиваю я, вставая и торопливо одеваясь. — Когда?
— Полчаса назад приходил солдат, — отвечает она, повернувшись ко мне. Её лицо спокойно, но в глазах мелькает беспокойство. — Он ничего не объяснил, просто сказал, чтобы ты был готов.
— И ты не разбудила меня?
— Ты слишком хорошо спал, — она усмехается, но её улыбка грустная. — Я не хотела тебя будить хотя бы еще полчаса.
Я надеваю китель, чувствуя, как растёт напряжение. Сердце гулко бьётся, предвещая что-то важное.
Я оборачиваюсь, чтобы ещё раз взглянуть на неё, но Клава сидит на раскладушке, упершись взглядом в свои колени, словно понимает, что никогда нам не быть вместе, и пытается отстраниться от меня.
— Клава…
Она не отвечает. Лишь поднимает руку, как бы прощаясь.
— Удачи, Беркут, — говорит тихо. — И будь осторожен.
Её голос звучит так, будто она знает больше, чем говорит. Точнее, не знает, а чувствует нашу разлуку.
Но я солдат.
В моей жизни не может быть по — другому.
Я иду по территории базы, и не могу отделаться от мысли, что эта ночь, такая близкая и одновременно далёкая, станет нашим последним воспоминанием о том, как это было — быть вместе…
Глава 26
— Разрешите войти, товарищ полковник, — говорю я, открывая дверь.
Командир молча кивает. Вхожу в кабинет.
Полковник сидит за массивным столом. У него в руках — папка с документами.
Грачев пристально смотрит на меня.
— Беркутов, — глухо говорит он. — Завтра утром вылетаете. Группа Бурхана уходит к границе с Таджикистаном. Твоя задача — перехватить.
Я киваю.
— Вертушка доставит вас в нужную точку, — продолжает он. — На месте встретит проводник, Шахаб. Он знает местность, как свои пять пальцев. Не дать Бурхану уйти. Вопросы есть?
Я коротко качаю головой. Всё ясно. Вопросов нет.
Остается только выполнить.
Вертолет гудит, как зверь, и трясет нас так, что Сашка Колесников уже второй раз держится за живот. Небольшой салон гремит от звука винтов, а ещё от наших разговоров и хохота. Сашка, не обращая внимания на свою зелёную физиономию, продолжает шутить.
— Слышь, Сёма, — кричит он, перекрывая шум, — если меня вырвет, ты первым пойдешь. Очистишь поле.
Все смеются, но напряжение в воздухе висит плотное, как афганская жара.
Я смотрю в окно.
Под нами — бескрайние пески, скалы и кое-где зелёные пятна растительности. Афганистан — страна контрастов, которая каждый раз показывает своё новое лицо.
— Глянь, — вдруг говорит Сашка, толкая меня локтем. — Орел летит. Может, он нас встречает?
— Орел — птица — вестник, Сашка, — сообщает Васин.
В нас в каждом — ожидание. Мы знаем, что скоро начнётся работа, и верим, что выполним поставленную задачу.
Я пристально смотрю вниз.
Внизу появляется точка. Проводник.
Шахаб — высокий мужик в тюрбане, с лицом, вырезанным временем и ветрами.
Когда мы приземляемся, он машет рукой, его фигура тонет в пыльной завесе, поднятой винтами. Глаза блестят, как у человека, который давно привык встречать людей на пороге войны.
Он нас ведет в лес.
В Афгане нас все время встречали пески и горы, а сейчас вот попали в такую зеленую зону.
Мы углубляемся в лес, где каждое дерево кажется древним сторожем, хранящим свои тайны. Ведёт нас Шахаб, молчаливый и сосредоточенный, на каждом шагу проверяет землю под ногами,
Я иду рядом с проводником.
— Здесь внутри живет дух леса, и человеку, попавшему сюда, всегда кажется, что кто-то за ним следит. Будто идёт за ним по пятам, — говорит Шахаб.
— Призрак что ли? — выкрикивает Колесников.
Слышен приглушенный смешок.
— Нет, это дух леса, — серьезно отвечает проводник. — Не каждый его чувствует, но дух опасный, он может наказать, если человек навредит лесу.
— Интересно, как я могу ему навредить, если просто иду по его тропинкам.
— Можно животное убить или дерево спилить.
— Ну, ты загнул, Шахаб! Если человек голоден или замерз, что ты ему делать прикажешь? Любоваться местной фауной и подыхать.
— Можно грибы собирать, ягоды, — отвечает ему проводник.
— Ну-ну, понятно…
Мы уже входим в густую зону леса, которая подходит к самому берегу реки.
— Может быть привал здесь устроим? — предлагаю Шахаду. — Пока в самую чащу леса не зашли.
Достаю свою фляжку с водой и делаю глоток.
— Нужно пройти вглубь ещё пару километров, там будет пролесок, и, если там всё будет чисто — то остановимся на привал, — говорит проводник.
— Если ты думаешь, что там будет безопаснее делать остановку, чем здесь, то хорошо.
— Да. Туда дойдем и отдохнём.
Я беспокоюсь не за себя, а за парней. Я вынослив, но мне надо, чтобы и парни были в форме, когда выйдем на отряд Бурхана.
Идем дальше.
Шахад останавливается возле сломанной ветки и указывает на неё.
— Здесь недавно кто-то прошёл.
