Читаем без скачивания Белый раб - Ричард Хилдрет

Эти-то брошюры и вызвали в южных штатах такое смятение и ужас среди плантаторов, юристов, негоциантов и лиц духовного звания. Испуг их пробудил столь горячий отклик и сочувствие на Севере, что ради уничтожения этих страшных мятежников там готовы были растоптать все былые гарантии свобод, до этого дня считавшиеся священными и незыблемыми. Оказалось невозможным терпеть далее свободу слова и свободу печати. По всей территории Соединённых Штатов Америки, едва только речь заходила об отмене рабства, разбушевавшаяся кучка людей попирала эти свободы.

Достаточно было нескольким сотням мужчин и женщин — людям в большинстве своём никому до сих пор не известным — организовать несколько публичных собраний и выпустить несколько брошюр — и вся страна оказалась перевёрнутой вверх дном. Да, вряд ли даже Иоанн Креститель своим пророчеством о приближении царствия небесного мог так напугать даря Ирода, книжников и фарисеев; но как тогда, так и теперь оказалось, что лучшим способом предотвращения надвигающейся катастрофы является убийство невинных.

Точно так же, как есть горные ущелья, где произнесённое вполголоса слово, повторенное потом тысячекратным эхом, отдаётся вокруг будто раскаты грома, бывают и эпохи, когда тысячи человеческих сердец таким же эхом отзываются на истину, как бы робко она ни была изречена. И тогда о великом значении этой истины можно судить по громким приветствиям и одобрениям или по глухому рокоту возмущения, негодования и порождённого нечистой совестью страха.

Глава тридцать восьмая

Остановившись в Ричмонде, куда я попал по дороге на Юг, я заметил, что волна тревоги докатилась и сюда. Комитет бдительности, спешно организованный для борьбы с распространением мятежных изданий, ретиво взялся за дело. Добравшись до центра города, мы увидели на улице огромный костёр, в котором горели недавно захваченные и признанные вредными книги. Одной из подвергнутых сожжению книг явился сборник, в который входили отрывки из речей, произнесённых несколько лет тому назад на депутатском собрании в Виргинии. В этих речах в самых ярких красках описывались страдания, причиняемые рабством. Но какие бы свободы в этом отношении ни допускались раньше, было решено, что впредь этого не будет.

В Ричмонде я нанял слугу и достал лошадь — это было необходимо, так как в Южной Виргинии не было никаких других средств передвижения — и поехал в Спринг-Медоу, место, где я родился. В те времена каждый незнакомый путешественник-иностранец мог легко возбудить подозрение. Поэтому, отвечая на расспросы, я говорил, что ещё много лет назад я приезжал сюда и тогда познакомился с семьёй владельцев Спринг-Медоу. Ведь я и в самом деле состоял даже в отдалённом родстве с этой семьёй.

По мере приближения к плантации я мог убедиться, что она находится в плачевном состоянии. Всё свидетельствовало о разрухе и запустении, которые всегда были так характерны для Виргинии, и мне показалось даже, что эти черты выступают ещё резче, чем прежде. Задумавшись, я медленно ехал по дороге; неожиданно моё внимание привлёк чем-то знакомый мне домик, расположенный у скрещения двух дорог. Оказалось, что это лавка мистера Джимми Гордона и помещение, где он жил сам. Отсюда до Спринг-Медоу оставалось миль шесть или семь. Вечер был ясный и тёплый. Какой-то пожилой мужчина мирно дремал, сидя на скамье перед домом. Это был сам Джимми Гордон. Я заговорил с ним, назвав его по имени. Он поднялся, пригласил меня в дом и угостил рюмкой персиковой водки, но сказал, что память у меня, вероятно, лучше, чем у него, потому что он никак не может припомнить моё имя. Я стал напоминать ему о молодом англичанине, который, лет двадцать назад пробыл неделю или две в Спринг-Медоу и за это время несколько раз заглядывал к нему в лавку. Он многозначительно кивал головой, задумывался, бормотал что-то сквозь зубы и в конце концов заявил, что, разумеется, отлично меня помнит. Я заговорил о Спринг-Медоу и её владельцах.

Джимми Гордон с грустью покачал головой.

— Разорились, — сказал он. — Да, сэр, окончательно разорились! Полковнику Муру на старости лет при-шлось уехать в Алабаму, и с собой он взял только тех немногих рабов, которых ему удалось вырвать из когтей шерифа. Больше мне ничего о нём слышать не приходилось. Плантация уже десять лет как брошена на произвол судьбы. В последний раз, заехав туда, я видел, что крыша дома почти совсем обвалилась.

Я попросил мистера Гордона приютить меня у себя на день или на два, чтобы за это время сходить на старую плантацию. Он сообщил мне, что торговля его сильно упала, с тех пор как население этих мест поредело, и что он теперь уже так стар, что серьёзно подумывает о том, не перебраться ли и ему в Алабаму или в какое-нибудь другое место на юго-западе.

На следующее утро, поднявшись очень рано, я пешком направился в Спринг-Медоу. Но, отойдя на некоторое расстояние от дома мистера Гордона, я изменил своё намерение и, вместо того чтобы идти в Спринг-Медоу, как я говорил Гордону, свернул на дорогу, ведущую к старой заброшенной плантации, раскинувшейся на холмах, где мы с Касси некогда нашли себе убежище. Там, молодые, беззаботные, полные надежд, позабыв о том, что мы беглецы, мы прожили несколько недель в счастливом уединении, за которое потом нам пришлось так дорого расплачиваться.

Господский дом совершенно уже развалился и представлял собой груду камня и мусора, но маленькая кирпичная сыроварня возле ручейка сохранилась почти в том же виде, в каком была, когда мы жили в этих местах. Я сел отдохнуть под одним из старых деревьев, раскинувших свои ветви у входа. О, как ярко всплыло в моей памяти прошлое!..

Часа два я просидел там, погружённый в свои мысли. Затем я поднялся и лесом пошёл в Спринг-Медоу. Здесь меня ждала та же картина разрушения. Сад, в котором я провёл столько беззаботных часов, играя с мастером Джеймсом, теперь весь зарос хурмой, уже почти совсем заглушившей немногие ещё зеленевшие кусты. Но кое-где аллеи старого сада были отчётливо видны; сохранились и остатки оранжереи, где мы когда-то занимались с Джеймсом, скрываясь от его брата Уильяма.

Неподалёку от сада раскинулось кладбище, на котором были похоронены члены семьи владельца плантации. Слёзы навернулись у меня на глазах, когда я подошёл к могиле мастера Джеймса. Несколько дальше, на другом участке кладбища я разыскал могилу моей матери. Ни зелёная трава, не качающиеся над ней ветви деревьев, ни вся природа, обретшая в этих местах свою первобытную дикость, не могли бы подсказать чужестранцу, где здесь покоится раб и где господин.

Это тихое кладбище с поросшими травой могилами, так же как и развалины зданий, когда-то блиставших богатством и роскошью, ясно подтверждали, что не при рабстве будут крепнуть семьи, не при нём будут благоденствовать люди, что не оно поможет человеку упорной борьбою побеждать природу.

Глава тридцать девятая

Вернувшись в Ричмонд, я увидел, что этот самодовольный маленький городок всё ещё полон тревоги. Обычная судебная процедура была признана непригодной и окончательно оставлена. В городе властвовал самочинно создавшийся Комитет бдительности; этот новый орган взялся устанавливать, какие газеты граждане могут получать и какие книги читать и хранить у себя дома. В такой обстановке вас легко могли счесть человеком подозрительным. К несчастью, перед моим отъездом в Спринг-Медоу я имел неосторожность однажды за столом позволить себе пошутить по поводу ужаса, в который повергло штат Виргинию появление нескольких книг с картинками. Дело в том, что особенное беспокойство вызвали именно иллюстрации, которыми были украшены некоторые присланные по почте аболиционистские брошюры.

Моё вторичное появление в городе ещё усилило возникшие подозрения. Не успел я умыться и переодеться, как ко мне явилось трое джентльменов. Вид у них был весьма внушительный. Это были, как пояснил мне хозяин гостиницы, почтеннейшие граждане Ричмонда. Вежливо, но очень настойчиво эти господа предложили мне сию же минуту предстать перед Комитетом бдительности, заседавшим в помещении муниципалитета.

Я привёз с собой из Англии рекомендательные письма к одному местному негоцианту, который, как и большинство негоциантов южных городов, по рождению своему был северянином. Когда я зашёл к нему сразу после моего прибытия в город, он, прочитав письма, проявил по отношению ко мне обычные в таких случаях внимание и любезность. Не без труда я добился от приставленной ко мне охраны разрешения послать за этим негоциантом и за его приятелем, с которым я встретился у него за обедом и о котором мне говорили как об очень знающем юристе. Негоциант вскоре же прислал извиниться передо мной и сказать, что явиться не может, так как супруга его внезапно и опасно заболела и находится в таком состоянии, что он ни на минуту не может её покинуть. Когда я прочёл эту записку трём добровольным полицейским, которые в ожидании угощались за мои счёт мятной водкой, они только улыбнулись.