Читаем без скачивания Белый раб - Ричард Хилдрет

Трудно даже вообразить, какое впечатление произвела эта книга, с её ужасающим фронтисписом и явно бунтовщическим эпиграфом! Большие глаза моего друга, негоцианта-янки, при взгляде на неё расширились ещё больше. К счастью, некоторые из членов комитета оказались любителями изящной литературы и были в состоянии объяснить присутствующим, что Лорене Стерн не является аболиционистом. Легко было заметить, что двое-трое из заседавших в комитете джентльменов — как ни трудно обычно бывает противостоять охватившему всех безумию — начинали отдавать себе отчёт, в каком невыгодном свете они вместе со всем собранием представали передо мной. Но выступить открыто они не осмеливались, опасаясь, что их обвинят в равнодушии к опасности, угрожавшей их отечеству, или в попытке защищать аболиционистов. И право же, становилось не до смеха при мысли о том, что если бы ответчику пришлось предстать перед Комитетом бдительности, в котором не оказалось бы сколько-нибудь начитанных людей — например, где-нибудь в сельской местности, — найденной в его чемодане книжки со сколько-нибудь сомнительным эпиграфом было бы достаточно для того, чтобы его без дальних разговоров подвергли наказанию как виновного в мятеже и убийствах.

В конце концов, после тщательного разбора всех данных и расследования, проведённого — как на следующий день сообщили все ричмондские газеты — «с самой изысканной учтивостью и точнейшим соблюдением всех правовых норм», все доказательства, подтверждавшие мою виновность, были отметены, за исключением одного: мне было поставлено в вину шутливое замечание по поводу книг с картинками, вырвавшееся у меня за столом в гостинице. Это замечание, по мнению судей, свидетельствовало о недостаточном с моей стороны уважении к штату Виргиния, а также к институту рабовладения. Отрицать этого я не мог и не стал, принимая во внимание, что целых семь свидетелей это подтвердило.

Тем не менее комитет, желая, как было сказано в заключение, сохранить по мере возможности издавна заслуженную Виргинией славу страны гостеприимной и учитывая, кроме того, что я иностранец, нашёл возможным освободить меня от наказания, но зато заставил выслушать длинное-предлинное наставление — нечто среднее между проповедью и выговором, которое гнусавым голосом произнёс джентльмен с серыми глазами и острым носом. В своей речи он торжественно и со слезами умиления старался пояснить, какой это великий грех и как опасно позволять себе неуместные шутки над тем, что следует почитать незыблемым и священным. Кончая, он довольно прозрачно намекнул, что, принимая во внимание всё вышеизложенное, мне лучше всего было бы покинуть Ричмонд, как только я найду это возможным.

Глава сороковая

Я, не теряя времени, последовал благожелательному совету словоохотливого председателя и при поддержке моего адвоката, который, как мне казалось, искренне заботился о моей безопасности, выбрался из гостиницы. Ускользнув от собравшейся у входа толпы, которая, по-видимому, уже готовилась второй раз предать меня суду, я поспешно нанял экипаж, чтобы выехать за пределы города и потом на дороге ждать почтового дилижанса. Мой приятель-адвокат пообещал мне проследить за тем, чтобы в Ричмонде в дилижанс были уложены мои чемоданы.

Проехав дилижансом, в котором я оказался единственным пассажиром, дня три, я добрался до небольшого посёлка, единственными достопримечательностями которого были здание суда, тюрьма и таверна, находившаяся в одном помещении с почтой. Этот посёлок находился недалеко от дороги, ведущей из Карлтон-холла и Поплар-Гров, где я собирался побывать. Когда дилижанс (скорее напоминавший самую обыкновенную крытую повозку) подъехал к таверне, около неё толпилось человек двадцать бездельников, какие обычно собираются около подобных заведений. Неряшливо одетые, в куртках с продранными локтями, да к тому же в большинстве своём пьяные, они о чём-то яростно спорили. Темой их спора был, как выяснилось, всё тот же вопрос, волновавший все умы всюду, куда бы я ни приезжал, а именно: «подлый заговор этих кровожадных аболиционистов». Один из спорящих размахивал брошюрой, по-видимому присланной ему по почте. Я успел разобрать её заглавие: «Права человека».[35] Казалось, одни вид этой брошюры действовал на него и на его приятелей словно укус бешеной собаки, — все они орали, брызгали слюной и горели желанием если не вцепиться зубами в первого встречного, то уж, во всяком случае, повесить его.

Человек, размахивавший брошюрой, был, как мне сказали, кандидатом в депутаты Конгресса от этого округа. Он, по-видимому, подозревал, что брошюра о правах человека была прислана ему с единственной целью осрамить его в глазах избирателей и что этот подвох — дело рук его соперника, у которого был брат в Нью-Йорке.

Большинство собравшихся, однако, придерживалось иного мнения, считая, что брошюра была прислана bona fide[36] эмиссаром-аболиционистом в целях пропаганды и что это начинённая призывами к мятежу и убийствам бомба, которая в любую минуту может взорваться. И хотя кое-кто высказывал желание сохранить страшную брошюру как вещественное доказательство существования заговора аболиционистов, большинство настаивало, чтобы она была из предосторожности немедленно сожжена. В конце концов под неумолчные крики, проклятия и громкие пожелания, чтобы десяток-другой аболиционистов подвергся той же участи, зловредная брошюра была торжественно брошена в топку кухонной плиты.

Покончив с брошюрой, толпа под предводительством кандидата в члены Конгресса бросилась к почтовому дилижансу, намереваясь перерыть мешки с почтой в надежде найти там такие же книжки, как только что уничтоженная. Кучеру удалось отстоять неприкосновенность порученных ему мешков, только когда он поклялся, что идущая с Севера почта была уже перерыта и до самого дна проверена в Ричмонде. Я оказался достаточно предусмотрительным и ещё в пути сумел завоевать расположение этого кучера. Это был янки из штата Мэн, ловкий малый. Он наговорил столько лестного обо мне владельцу таверны, что мне удалось схитрить и тем самым избавить себя от неприятностей. Мой рассказ о том, как гостеприимно меня принимали в Карлтон-холле и Поплар-Грове лет двадцать назад, когда я впервые побывал в этих краях, произвёл должное впечатление, а моё желание получать более подробные сведения о бывших и настоящих владельцах этих плантаций и посмотреть на самые плантации показалось вполне обоснованным и заслуживающим доверия. Об их бывших владельцах, мистере Карлтоне и миссис Монтгомери, мне, к сожалению, удалось узнать не очень много. Мне сообщили, что мистер Карлтон, как и большинство разорившихся плантаторов, переселился на юго-запад. Семья Монтгомери, как говорили, уехала в Чарлстон, но больше о ней никто ничего не знал. Обе плантации принадлежали теперь некоему мистеру Мейсону, большому чудаку; мне сказали, что он, вероятно, будет рад познакомиться со мною.

Эту ночь я спал в таверне — вернее, впрочем, только пытался уснуть. Укусы москитов, лай собак и, что было особенно тягостно, скрип ручных мельниц, на которых рабы, принадлежавшие хозяину таверны, всю ночь напролёт мололи муку для своего завтрашнего рациона, — всё это не давало мне ни минуты покоя. Стоило задремать, как этот столь знакомый мне скрип вплетался в мои сновидения, и мне сразу же начинало казаться, что это я сам вращаю жернова мельницы.

Я поднялся утром, утомлённый и разбитый, и верхом отправился в Карлтон-холл. Я представился хозяйку, сказав, что я старый знакомый бывшего владельца. Меня приняли очень сердечно и гостеприимно, как это чаще всего и бывает на Юге, где у плантаторов так много свободного времени, что они рады каждому приезжему.

Мистер Мейсон оказался человеком прекрасно воспитанным, с отличными манерами и притом очень неглупым. Таким могла бы гордиться любая часть света. Я провёл у него целую неделю, и он успел рассказать мне, что отец его, человек большой энергии и работоспособности, в течение нескольких лет занимал на разных плантациях скромное место управляющего, а затем, когда разорённые владельцы Карлтон-холла и Поплар-Грова уехали, приобрёл обе эти плантации.

Будучи сам человеком необразованным, с трудом научившись только подписывать свою фамилию, отец мистера Мейсона тем более горячо стремился дать образование своему сыну. Он отправил его учиться в колледж, в один из больших городов на Севере, а затем предоставил ему возможность путешествовать по Европе.

В противоположность большинству молодых южан, которых посылали учиться на Север, молодой Мейсон постарался полностью использовать предоставленные ему возможности. Лет пять тому назад он вернулся домой. Вскоре после его возвращения отец его скончался, и юноше пришлось согласно завещанию покойного принять на себя управление плантациями и опеку над своими малолетними сёстрами — двумя очаровательными девочками, которым принадлежала равная с ним доля наследства, состоявшего из земли и рабов.