– Он и сейчас не хуже поет, – сказала Настя, и Илью поразила нежность, скользнувшая в ее голосе.
Он невольно взглянул на жену, поймал ее улыбку. Притворно нахмурившись, спросил:
– Нэ, со – мангэ тэ багав ваш лэскэ?[46]
– Сбага,[47] Илья, – неожиданно ответил вместо Насти Заволоцкий, и Илья, смутившись, сообразил, что все студенты маслишинской развалюхи вполне сносно изъяснялись по-цыгански.
– Простите, Владислав Чеславыч… Не забыли романэс?[48]
– Кое-что помню. Я ведь часто бываю здесь и в других хорах, занимаюсь изучением цыганского искусства. Но что обо мне! Ты спой, пожалуйста. Мой друг такого, ручаюсь, никогда не слышал… да и не услышит более. Илья, ради бога, «Отойди, не гляди» вместе с Настасьей Яковлевной! Алеша, иди немедленно сюда!
Но тот уже и сам торопливо подошел, сел верхом на стул и совсем по-детски опустил голову на кулаки. Настя положила руку на гриф гитары мужа. Илья вздохнул и взял аккорд. Перед тем как начать петь, покосился на диван и увидел, что ни Маргитки, ни Сеньки Паровоза нет в комнате.
На улице шел дождь. Невидимые капли барабанили по листьям, тихое шуршание наполняло ночной воздух, мокрая трава блестела в свете окон. Стоя на крыльце, Маргитка куталась в шаль, с болезненной гримасой вслушивалась в поющие голоса.
– Поет, проклятый… С ней поет! С ней!
– А ты чего хотела? – Стоящий рядом Паровоз вытер мокрое от дождя лицо, усмехнулся. – Она ему жена, а ты кто?
Маргитка молча повернулась к нему. Сенька встретил ее прямым наглым взглядом:
– Думала – не узнаю?
– Да что ты знаешь? – попыталась усмехнуться Маргитка, но губы ее дрожали.
Паровоз заметил это, нахмурился. Сказал уже без издевки, злым отрывистым голосом:
– Я ведь не слепой, промежду прочим. И на Калитниковском кладбище тож дела имею. Раз тебя увидел, раз – его. А потом и обоих. Никодим, старый черт, молчит, но вы ж в его хибаре не романцы складываете, поди.
Маргитка, стиснув зубы, упорно смотрела в темноту сада. Ее пальцы судорожно сжимали шаль у самого горла. Не глядя на Паровоза, она хрипло спросила:
– Тебе что до того?
– Спрашиваешь – что?! – Сенька взял ее за запястья, с силой развернул к себе. – А не боишься, что я твоему отцу скажу? Что цыгане твои узнают? Что жена его…
– Нет! – вырвалось у Маргитки. – Паровозик, брильянтовый! Не она только! Христа ради, только не Настька! Илья убьет меня, понимаешь? Убьет!
Семен молчал, улыбался, но лицо его было недобрым. Маргитка молча, ожесточенно вырвала у него руки. Глядя в упор, хрипло спросила:
– Что хочешь, серебряный?
Семен, не переставая улыбаться, нагнулся к ней, прошептал несколько слов. Маргитка отпрянула, как ошпаренная:
– На Хитровку?
– Как знаешь. – Сенька потянулся всем телом, засвистел. – Ежели нет – прямо сей минут к твоему отцу иду. Иль к Настасье Яковлевне. Такую бабу грех дурить.
– Не ходи. – Маргитка снова стянула на груди шаль, прислонилась к мокрой стене дома. Сквозь зубы сказала: – Будь по-твоему. Мне терять нечего.
Паровоз молчал. Если бы Маргитка взглянула на него сейчас, она увидела бы, что первый вор Москвы изрядно растерян. Но Маргитка, не отрываясь, смотрела в темный сад. А в освещенном доме два голоса – сильный красивый тенор и серебряное меццо-сопрано – сплетаясь, тосковали:
Нам блаженства с тобой не дадут, не дадут,А меня с красотой продадут, продадут…
Гости уехали под утро. Цыгане разошлись, в доме наступила тишина. Илья и Настя последними поднялись в свою комнату. В темноте Илья, как был одетый, повалился ничком на постель.
– Разделся бы хоть… – попросила Настя.
Он повернулся, приподнялся на локте. Из-под полуопущенных век проследил за тем, как жена зажигает свечу, как, устало вздохнув, садится перед зеркалом и медленно вынимает шпильки из прически. Черные пряди освобожденных волос одна за другой падали ей за спину. В зеркале Илья поймал ее взгляд. Опустив глаза, пробурчал:
– И как ты его узнала только? Старик стариком, лысина, как паркет, сверкает…
– Не знаю… Сразу вспомнила.
– Из-за него плакала-то?
– Что? – изумленно повернулась к нему Настя. Поймав напряженный взгляд мужа, взялась за голову, с улыбкой простонала: – Ох, Илья… И когда ты уймешься только? Я ведь уже старуха!
– Хороша старуха… – Илья отвернулся к стене. – Даже Паровоз этот – и тот ошалел. Все карманы вывернул перед тобой, чуть на колени не упал.
– Ну, Паровоз… Он – мальчик. Поди, и песен-то приличных не слыхал никогда.
– Плакала ты! – упрямо сказал Илья.
Он сам не знал, зачем ему понадобился этот разговор, чувствовал, что ищет неприятностей на свою голову, но забыть о светлой дорожке, пробежавшей по Настиной щеке, уже не мог.
– Ну, что ж… плакала. – Настя опустила руки с последними шпильками, перебросила волосы на плечо. Тихо вздохнула. – Тебя слушала.
– Меня?! – растерялся Илья. – Меня?.. А я думал…
У него хватило ума не закончить фразы, но Настя не заметила его замешательства. По-прежнему сидя спиной к мужу, она смотрела в зеркало.
– Я ведь тебе всегда говорила: за твой голос весь хор отдать не жаль. Я еще девчонкой была – разум теряла от него. Сейчас-то ты редко поешь, уж не знаю почему… Но как заведешь что-нибудь, у меня вся душа дрожит. Жаль, что у тебя одни кони в голове.
Илья, не отвечая, поднялся, перешел комнату. Сел на пол рядом с женой.
– Настька… Ничего, если спрошу?
– О чем? – Она не удивилась.
– Скажи, а вот если бы… Вот если бы я петь совсем не умел? Был бы, как Таня старая, даже «Обманула-провела» не вытянул бы? Ты бы тогда… Пошла бы ты со мной тогда?
Тишина. Настя молчала, а Илья не смел поднять глаз. Сидел на полу, смотрел на круг света, очерченный свечой. И уже не ждал ответа, когда услышал тихий не то смешок, не то всхлип.
– Конечно, пошла бы. Забыл, как я тебя любила?
– Любила все-таки? – попытался усмехнуться он.
Остро, как никогда в жизни, болело сердце. И даже голос жены слышался будто издалека:
– Вот глупый… И любила, и люблю. Что это тебе в голову пришло?
Илья, не ответив, уткнулся в ее колени. Долго сидел так и, когда встревоженная Настя уже наклонилась к нему, вдруг резко вскочил и опрокинул ее на постель.
– Илья! Господи! Илья! Ты с ума сошел! Нет, видали вы, люди добрые, – устал он! – испуганно отбивалась Настя. – Да успокойся ты, жеребец, что ж тебя под утро разобрало? Дети вот-вот проснутся! Отстань, сдурел совсем! Опять к осени с пузом буду, цыгане со смеху умрут!
– Ты мне жена! – прорычал Илья, с размаху валясь рядом с ней. – Забыла?! Напомню сейчас! Будет пузо – будешь рожать! Это тебе не романсы распевать!
