Читаем без скачивания Крылья империи - Владислав Кузнецов

— Правда, так стоят — готовая победа. Одним кораблем разогнать можно. Командует уж точно не Сюффрен, — и брезгливо оттопырил губу.

Имя адмирала Сюффрена во всех флотах, кроме английского, принято было произносить с придыханием. Как же, флотоводец, давший около десятка сражений англичанам и не проигравший ни одного. Но ни одного и не выигравший. Грейг же был шотландцем, служил в английском флоте, и усвоил простое правило — для господства на море нужна победа. А тот, кто не завоевал полной воли в спорной акватории, великим адмиралом быть не может.

— Воевать с Францией вряд ли стоит, — заметил Баглир, — так что придется нам уходить. Но какого лешего они загородили проход? В Бордо нас принимали сносно. Концерт слушали. Господин флаг-капитан! — повернулся он к капитану «Апостола Андрея», — Распорядитесь подать катер.

— А если вас, эччеленца, картечью угостят?

— Авось не угостят. А узнать, с чего они взбеленились, надо. Флажками тут не побеседуешь.

Флаг-капитан Ушаков согласился, хотя сам недавно весьма усовершенствовал систему флажных сигналов. Но иноземцы с его системой знакомы, конечно, не были.

Разъездной катер, под парусами и веслами, скользнул рыбкой под борт французского линкора, несущего штандарт командующего эскадрой. Французы, однако, разговаривать не стали. Обозвали убийцами и швырнули в катер пачку парижских газет. Баглир велел возвращаться, и ответил длинной двуязычной тирадой, достойной сразу кронштадтского боцмана и потсдамского фельдфебеля.

Пока главный штурман Соединенного флота наносил на карту новый курс, офицеры штаба разбирали прессу.

— У мадам Дюбарри прыщ вскочил! На заднице.

— И что, поэтому?

— А как узнали?

— У редакции везде свои люди…

— Вольтер дописал «Жанну д'Арк». Пощечина национальному духу…

— Вот! Русские людоеды топят мирных рыбаков. Король заявляет о вероятной неизбежности войны!

— Как — мирных рыбаков?

— А вот так… «Мирные рыбаки с острова Корсика, вышедшие ловить тунца, были несколько дней назад внезапно атакованы русской эскадрой, известной под именем Соединенного Флота. Внезапный сокрушительный огонь с полутора десятков линейных кораблей оставлял самые ничтожные шансы уцелеть. Кроме этого, русские, вопреки морской традиции, не оказали никакой помощи оказавшимся в воде по их вине людям. Тем не менее, уцелело достаточное количество свидетелей этого чудовищного преступления…»

Василий Мирович вел «ежа» вдоль остатков древнеримского вала. «Еж» состоял из двух эскадронов карабинеров, эскадрона егерей и двух батарей легких единорогов. Поскольку турки были рядом, шли пеше, кареем, катя орудия на руках. А весили полевые гаубицы, между прочим, по сорок пудов каждая. Три раза на каре налетали спаги, четыре раза татары. Фланг обычно прикрывают конницей. Вот и турки так поступили. Не догадались, что на плоской вершине вала нет для конницы маневра. Зато для гаубиц, способных маневрировать не собственным движением, а огнем, такая позиция просто идеальна. Каждую атаку встречал сначала торопливый перестук длинных егерских винтовок, затем залп картечи, повзводные залпы карабинер. До штыков дошло только однажды. Пушки же действовали прямо из рядов, и опасности захвата не подвергались. Откат, заставлявший остальные армии мира ставить пушки перед строем, чтобы не покалечить солдат, благодаря новейшему лафету, распространялся только на ствол. Больше того — ствол потом сам же накатывался обратно. И вот, перегородив своими карабинерами Троянов Вал в три шеренги — не сунешься, Мирович отдал инициативу гаубичным батареям, любезно выделенным ему командующим армейской конной артиллерией — начкоартом — Кужелевым, и егерям.

В центре дела у русской армии шли не столь хорошо. Центральный карей турецкая кавалерия прорвала, и резерв, развернувшись в колонны, рванулся на выручку. Видно было, как сам Румянцев впереди размахивает треуголкой: «Вперед, вперед!».

Навстречу им уже торопились толпы турецкой пехоты. Четко выделялись упорядоченностью янычарские части, вокруг клубились легкие пехотинцы. Вообще-то турки готовились к обороне. Немудрено. С самого начала войны они порывались наступать. Вот только почему-то каждое нападение на смешных размеров русскую армию оканчивалось легким конфузом. Десятикратно уступающий в силах противник пропускал удар в пустоту, а потом плавно переводил турецкое безудержное наступление в безудержное же бегство. Спустя несколько дней турецкая армия приводила себя в порядок, недоумевая — почему так вышло. И почему сражение завершилось еще чуточку глубже на их территории. Поэтому на этот раз турки настроились на жесткую оборону.

Но — не использовать такой шанс никак не могли, бросив основные силы, засевшие на укрепленной линии, против русского центра.

Вот на головы наступающей турецкой пехоты стали падать первые гранаты из единорогов Мировича. Издали зрелище жестоким не казалось. Примерно как муравьев давить. Взрыв гранаты, неплотное облачко, отороченное стоячим воротничком жирной молдавской земли — и плотные ряды людей оседают вниз. А на проплешину набегают новые. И все-таки идут вперед.

— Давай секретные снаряды! — крикнул Мирович на батарею.

Те самые, с дистанционной трубкой. Только еще и цилиндрической формы, и набитые большим количеством картечи с порохом вперемешку.

На этот раз облачка были круглые, и бренной земли они не касались. Зато неприятели падали на землю сотнями.

Залп, второй. И турки откатились назад. Зато в зеленые бока древнего укрепления стали тыкаться ядра и гранаты турецких пушек. Пусть пушкари у турок за последние пару столетий сильно сдали — зато их командиры вполне понимали важность противобатарейной борьбы. В отличие от европейцев, изо всех сил боровшихся с пагубной привычкой артиллеристов прежде всего выяснить отношения промеж собой, а уж потом, задавив супостата, перенести огонь на менее опасные цели. Даже крепости ухитрялись осаждать, концентрируя пушки против стен, а не против батарей.

На валу стало неуютно. Вспучился огненным шаром не успевший убраться с огневых позиций зарядный ящик. Заряды и снаряды стали подносить на руках. Потом подносчики снарядов заменили убитых товарищей в орудийных расчетах, а на их место встали карабинеры и егеря. Огонь и дым… Откуда-то выскочил посыльный. От начарта генерала Бороздина. Тот требовал уводить гаубицы назад. На закрытые позиции…

— Куда?! — проорал Мирович, отирая с лица пороховую копоть, — С откоса, что ли, сбросить? Да, мы тут как на ладони. Но мы уже здесь — здесь мы и останемся.

Он оглох, глаза ели дым и уксус. Теперь он стал понимать пушкарскую доблесть — оставаться на месте и делать свою работу, невзирая на прочие мелочи.

Зато его батареи нельзя было взять на штык или ятаган. А турецкие замолкали одна за другой. И в центре — сквозь дым было видно — турецкую кавалерию в горячке схватки зажали и перетерли между собой гренадерские колонны. А мимо них уже мчались казаки и егеря. Турецкие командиры пытались остановить свои бегущие войска, защитить подготовленную на случай неудачи линию обороны. Хорошую линию. В человеческий рост глубиной — ров, за ним той же высоты вал. Справа — лес. Слева — круча. Только с кручи в спину защитникам вала хлещут ядра и бомбы Мировича, а из леса просверкивают выстрелы егерских винтовок.

Сила позиции обернулась слабостью.

Слабость же у турецкой позиции имелась изначально — позади у них была река Кагул. Да, летом, в межень, она была не слишком полноводна. Да, позади были мосты. Целых три. Два из них возвели на всякий случай. И именно эти два вдруг поднялись на дыбы! Потом вдруг вспомнили, что Кагул не Нева, а они — не разводные, и плюхнулись обратно. На дно.

Мирович сразу вспомнил ехидную рожу кирасира-ротмистра, сообщившего ему поутру, что твердо рассчитывает к вечеру на Андреевский крест, как минимум, второй степени. И еще подумал, что орден у храбреца накрылся — взорвал-то только два моста из трех. Мало он еще служил при Румянцеве.

Разумеется, фельдмаршал велел взорвать именно два моста. Отчаявшаяся и готовая биться насмерть армия, все еще превосходящая русскую по численности раз в восемь, ему была совсем не нужна. Зато бегущая по единственному мосту под ядрами Бороздина и Кужелева его вполне устраивала. Когда Мирович увидел Кужелева во главе шести конных батарей, лихо развернувшихся в двухстах саженях от моста, он понял — сражение окончено. Как вообще мобильная война в Молдавии. Теперь русской армии предстояло самое неприятное, если верить князю Тембенчинскому, занятие. Впереди была линия турецких приграничных крепостей…

Миних определил кампанию 1767 года как свой последний бой. Восемьдесят четыре года, несмотря на полный набор зубов и успех у придворных красавиц, давали себя знать. Фельдмаршал понимал — если не со дня на день, то с года на год — свалится. А уйти доброй волей в отставку или на синекуру было не в его характере. Тем более что записки свои он уже завершил. Осталась одна, последняя глава. И, если повезет, он не напишет ее сам!