для объявления о прибытии и отчислении гудошной платы.
Слышатся на Пур-наволоке вопли сопелки, гремь бубна.
Голос горбуна из-под накидки:
– Ерёма с Фомою – торговые люди, сели за товаром следить:
Ерема за редькой, Фома за капустой.
Захотелось им, двум бродням, позавтракать.
Ерёма сел в лавку, а Фома на прилавок.
Долго сидят, ничего не едят;
Люди едят, а они, аки оглядни, глядят,
Зевают, вздыхают да усы потирают…
Оп-па!.. Не заметил, как опять сорвался на «художественность».
По правде сказать, сразу и полегчало: отдана дань беспристрастности, объективности, научно-академическому подходу к истории.
Свободно вздохнулось: соблюдён баланс читательских интересов.
Нащупан авторский критерий, состоящий в том, что текст исторического романа должен быть достаточно достоверным и в меру беллетристичным.
Остаётся привести обещанный список используемой в данной главе справочной литературы.
Г. Литаврин. «Как жили византийцы». С-Петербург, 1997.
Стоглавый собор 1552 г.
Повесть временных лет, XII век.
А. Олеарий. «Описание путешествия в Московию 1634 г.»
А. Вейник. «Термодинамика». М., 1969.
32
Прошло три года.
…Сани понесло с горы.
Хомут с кобылы едва не сдёргивало. Повозка вихлялась от сугроба к сугробу. Задники полозьев ускользали из-под лаптей Силуяна и Тимохи. Ухватившись за обшивень, они со смехом и визгом кулями волочились за санями.
Евстолья на облучке изо всех сил натягивала вожжи, откинувшись назад чуть не на колени горбуна под медвежьей полостью. Он кричал ей в ухо сиплым, простуженным голосом:
– Домашняя дума в дорогу не годится!
Как ни старалась Евстолья, а опружились.
Вывалились на лёд ручья и она сама, и седок, и скарб из брошеного дома в Важском городке. (Решилась баба на снятие с насиженного места не столько из-за мужицкой ласки – совсем больной, покалеченный явился к ней по обету горбун на обратном пути из Архангельска, – сколько из-за его владений в Синцовской – чай, хозяин мельницы. Там-то заживут они с Силуяном да Тимохой!)
Горбун, с трудом поднявшись на ноги, стоял, опершись на спинку саней, – совсем скрюченный после побоев на Александровом дворище в Двинском Березнике, где служки старосты хрястнули его по голове жердью, вытрясли мешок с посмешками. Хорошо, что заранее в Холмогорах ещё, несмотря на плач и просьбы Тимохи, выгодно продал он восковых кукол на забаву купеческим детишкам со словами: «Прошло времечко для морочников. Пускай теперь хоть детки твои, господин купец, подивуются». А вырученные сорок копеек[104] вместе с трёхлетним скоморошьим заработком горбун частью в онучи зашил, частью рассовал в «клетки» лаптей, от чего обувка заметно потяжелела.
…Будто сеятелем из лукошка порскнула из саней бабья утварь по льду ручья, да и саму Евстолью укатало чуть не до вымоины.
Перво-наперво, не вставая с колен, приползла она к лукошку под тряпицей, к любимой курице. Ухом припала.
– Жива ли, Ганюшка?
Отозвалось из корзины сердитым квохтаньем.
Радостно принялась собирать Евстолья выпавшие из короба ковши, черпаки, ложки. В охапке унесла в сани прялку, холсты и сукна. Закатала под облучок бочёнок с вином, чугунок, латунный кувшин, сунула деревянную лопату – печную подавальщицу. И принялась помогать мальчишкам собирать высыпавшийся из мешка овёс для лошади.
Стеная и охая, горбун влез обратно под медвежью полость и в гору один ехал – дети с Евстольей помогали кобыле.
Встречных было немного. Одиночные мужики – пешие и конные. Возы сена с дальних покосов.
Волокуша четвериком с колоколом для Верховажской церкви.
Кочевое семейство больше всего поразило даже не эта груда литого металла, а вереница детей, мальчиков под водительством думского дьяка Фёдора Лихачёва верхом на лошади.
Человек пятьдесят несчастных, обмотанных платками в шубейках и кафтанишках плелись за золочёным камзолом.
Евстолья сердобольно спрашивала с обочины:
– Сыты ли, деточки?
И совала куски в закоченевшие ручки. А горбун подбадривал:
– Ничего! Подрожат, так и побежат.
За сто лет до Петра Первого начали скликать в Москву детей разорившихся родителей для устройства на государеву службу. Царь разослал указ стольникам и воеводам: «…из городов детей боярских безпоместных, верстаных и неверстаных, которые в нашу службу пригодятся, а живут в поместьях и в вотчинах, у отцов дети и у дядей племянники, и которые по бедности живут на посадах, или в монастырях, или где инде кормятся; а – быти им в ратном ученье на Москве у двух немецких полковников: Александра Лесли и Франца Пельцнера…»
33
Вставали за лесом дымы деревни Синцовской.
Горбун приподнимался в санях. Вытягивал шею. Не терпелось узнать – жива ли кормилица-мельница. По выезду из леса упал на сено радостный – не только сруб жерновой стоит, но и колесо вертится. А вот мост уже разобран. Свалены стойки и гати в кучу на высоком берегу.
Переправа теперь по льду.
Кобыла изумлялась прозрачностью ледяной тверди, упиралась. Копыто, наконец, поверило в стеклянную крепость. Подковы стали резать лёд, словно алмаз.
Сани поплыли между небом и землёй.
– Ужо, я вам, ребята, коньки излажу, – ворковал Пётр Авдеич, довольный близостью родного жилища.
А Евстолья хоть и с вожжами в руках, но по бабьему наитию сгребла ком с одёжей и подняла над головой, чтобы в случае крушения осталась оболока сухой.
34
Окошки в деревне были слюдяные да полотняные, пропитанные маслом.
Внутрь свет пропускали, а в миру ничего не углядишь. Но тишина стояла такая, что цокот копыт и скрип полозьев слышен был и в самой дальней избе.
Едва сани остановились у дома горбуна и Евстолья пирожной лопатой принялась очищать снег со ступеней крыльца, уж насквозь прошило деревню слухом: смехач-сморкач вернулся!
Пётр Авдеич!
Не в обычае бежать к подорожным. Им не до разговоров. В брошенной холодной избе дел невпроворот.
Стынь в жилище.
Тараканов морят три дня, так и то потом ещё столько же прогревают покои. А тут за три-то года промёрзло всё до последнего сучка.
И дров ни полена.
Сразу в ход пошли рубленые копейки скоморошьих заработков.
Ещё засветло сосед Федот Ласьков свалил на дворе горбуна воз сухой сосны.
Силуяну и Тимохе приказано было складывать поленницу.
А сам горбун посреди избы на земляном полу принялся костёр разжигать, ибо свод глинобитный печи обрушился от дождевых протёков.
Зажили по-чёрному. Дым от костра уходил через дыру в потолке.
Каши наварили в очаге и уснули вокруг углища на медвежьей полости, под сукнами Евстольи.
35
С раннего утра опять денежки горбуна стали подсоблять бабе.
До Егорьевской ярмарки далеко. Оттепель михайловскую ещё надо пережить, чтобы
