длиннющей косой из белого пуха-очёска с козы.
На оградке полатей устроилась сшитая горбуном День-ночь. Белая спереди и чёрная сзади. Кукла Спиридон – мужик ростом с петуха – в синей рубахе, в суконной шляпе и сапогах полёживал на лавке на том самом месте, где спал Тимоха.
– Се Тимохи портрет, только в рамку не вдет, – приговаривал создатель.
А сколько «заек» изготовлено было им за зиму!
Все дети деревни получили в подарок эти игрушки – напёрсточки, и каждый на свой манер устраивал с ними представление перед сном. А то сходились на гостьбе и между собой разыгрывали баталии с этими зайками…
Однако и сам Пётр Авдеич сделался к этому времени как кукла.
Суставы распухли – ни встать, ни лечь.
Вечно с завязанными ушами – гноятся изнутри. Вдруг вспотеет, как после бани.
Или от грудной боли застонет на разрыв сердца Евстольи.
Отдышится, так ещё и пошутит:
– Ой, Евстолья, не могу, – ступил комар на ногу.
А однажды ткнулся лицом в цветные лоскуты на столе, да и помер.
40
По мосту повезли горбуна через Пую. По хвойным веткам, накиданным бабами в знак искренней печали.
На Погосте завалили могилу комьями холодной глины.
Евстолья с Силуяном побрели домой.
А Тимоха впечатал колени в свежую могильную землю, утопил ладони в рыхлой хляби.
Шапку скинул, в шапку лбом ткнулся.
И будто из-под земли послышалось его бормотание…
Поминальное
…У Петрухи была клеть, у Тимохи изба.
В избе ничего, клеть пуста.
На Петрухе был зипун, на Тимохе кафтан.
На Петрухе шапка, на Тимохе колпак.
Петруха в лаптях, Тимоха в поршнях.
У Петрухи мошна, у Тимохи калита.
И захотелось им, двум бродням,
К обедне идти:
Петруха вошёл в церковь, Тимоха в алтарь.
Петруха крестится, Тимоха кланяется.
Петруха стал на клирос, Тимоха на другой.
Петруха запел, Тимоха завопил.
Вышел к ним дьякон лихой,
Стал у них на молебен просить:
Петруха в мошну, Тимоха в калиту.
У Петрухи в мошне пусто,
У Тимохи ничего.
Дьякон осерчал:
Петруху в шею, Тимоху в толчки.
Петруха в двери, Тимоха в окно.
Петруха ушёл, Тимоха убежал.
…У Петрухи были гусли, у Тимохи федула.
Струны подтянули, на пир пошли.
Стали пивцо попивать:
Петруха наливает, Тимоха подаёт,
Не столько пьют, сколько на землю льют.
Петруха играет, Тимоха горло дерёт.
На Петруху и Тимоху осердились во пиру.
Петруху дубиной, Тимоху рычагом.
Петруху бьют в плешь, Тимоху в еб…о.
Петруха кричит, Тимоха верещит:
«Государи соседи, не выдайте!».
Петруха уполз, Тимоха убежал,
Петруха в овин, а Тимоха под овин.
…Захотелось им, двум бродням, рыбки половить:
Петруха сел в лодку, Тимоха в челнок.
Лодка утла, а челнок без дна.
Петруха поплыл, Тимоха не отстал.
Среди быстрой реки
Наехали на них лихие бурлаки:
Петруху толкнули, Тимоху вышибли.
Петруха упал в воду,
Тимоха на дно.
Оба упрямы.
Со дна три дня не вылезали.
А как выплыли на пологий бережок,
Сошлись на них люди смотреть:
Петруха был горбат, Тимоха маловат.
Петруха плешив, Тимоха шелудив.
Оба брюхаты,
Пузаты,
Вонючи порато…
Часть VII
Cполох
Тимофей (1630–1695)
Первый кабак
1
Снег в ночи сыпался неслышно, – на цыпочках подкрадывалась зима. Тимофей сидел у костра в тулупе, постепенно превращаясь в сугроб.
Издалека, колёсным гулом по стылой дороге, донеслась весть о приближении обоза. Первым высветился в огне вожатый Фока – ростом до гужей, нравом лиходей.
Стиснулись холодные, будто покойницкие, ладони.
– Затемно выехали их Ровды, чтобы к ночи в Судрому поспеть, – басил Фока. – А ты, Тимофей Петрович, будто знал. Караулишь тут.
– Говорят с уха на ухо, а слышно с угла на угол.
– Что же, по чарочке не повредит.
Обозный строй сломался, во всю ширь дороги образовался затор у костра. Кони фыркали, переводя дух. Возницы перекликались.
У кого была своя посудина – долблёнка, берестянка, – те первые подставляли под сцежу из жбана Тимофея, соловели уже от одного только запаха. Чокались, сыпали приговорами.
Для остальных по кругу шла латунная чарка виночерпия.
– На колёсах-то мы последний раз, Тимофей Петрович. Потом уж на полозьях. Обратно на Аврамия-овчара тут будем. Не проспи. С прибылей одного жбана тогда мало нам станет.
Насовали копеек в руку благодетеля.
Разобрали вожжи.
И словно комок метельной кудели в пальцах небесной пряхи опять в нитку стал вытягиваться обоз.[105]
2
Перед въездом в деревню рассвело. Ноябрьское солнце поднялось, но уже не грело, а только радовало.
Посыпанная первым снегом Синцовская как бы стряхнула сон, приосанилась.
Избы восстали из осеннего праха, обрели объём и смысл.
Под напором устрашающе почерневшей реки отзывчиво грохотала мельница.
Тимофей подъехал к дому приманкой для помельщиков. Гуськом потянулись мужики от подызбицы к его владениям с двумя ёлками у входа – знак кружечного двора или, коротко, кружала.
Выкрикивали приветы Тимофею, а он и бровью не вёл – угольно-волосый, с пунцовым лицом, изрытым оспой так, будто ягоды брусники вызревали под кожей.
А в глазах – по льдинке…
Замесы пыхали у Евстольи на поду. Пахло горячими. Слышно было, как в запечье Силуян бормотал молитвы, а за перегородкой рассаживались питоки.
Тимофей сел на лавку, вдел каблук в защим и потянул ногу из сапога.
– Ты, Евстолья, выпряги кобылу, напои. И – давай корчмарь. А я уповод вздремну.
И уполз на полати.[106]
3
Изба Тимофея была самая большая в Синцовской. Вокруг печи лепились гостевая, кубовая и хозяйское жило.
И окон в избе было необычайно много. Четыре слюдяных и одно волоковое.
Тимофей спал под потолком, и снилось ему, будто в стену копытом стучат. И он будто глянул в окошко, а там то ли козёл рожи корчит, то ли чёрт с рогами блеет. Кулаком погрозил, замахнулся, личина опала, и явился перед ним во сне покойный дядя Пётр, шут гороховый, горбун дорогой. Мол, давай просыпайся, шевелись…
Тимофей слезал – улыбался: вот как свидеться довелось!..
Он вдел ноги в опорки, выпил полковша воды и, перейдя в кубовую, принялся зерно рассыпать для проращивания.
Из прищура волокового оконца ослепляюще било в глаза Тимофея
