И вдруг в одно мгновение я изменилась. Я так долго была смиренной, терпимой. Но теперь… Нет, я не дам ему унижать меня, я не дам мучить мою дочь. Да, это моя дочь! Я не была такой уж плохой матерью. И рассталась я с детьми не по своей воле.
Вдруг мне пришла в голову злобная мысль: «Кто он такой, этот Мигель Таранто? Цыганский певец. Вообразил себя маркизом! А я, что бы там ни было, благородного происхождения!»
Но тотчас же я устыдилась. Это подло – так думать. Я не стану унижать своего противника даже в мыслях. Я понимаю его правоту и докажу ему свою…
Лихорадочная решимость охватила меня.
Привратник ушел.
– Донья Эльвира, – окликнул меня кучер, – вернемся домой?
Но в голосе его не было уверенности. Кажется, он понял, что я не собираюсь так скоро возвращаться.
– Нет, Луис, – ответила я. – Я не вернусь. То есть я не знаю, когда я вернусь. Но я не хочу задерживать тебя и лишать ночного сна. Ты поезжай домой.
– Погодите, донья Эльвира, не горячитесь (странно, неужели такая горячность в моем голосе?) Всегда можно отыскать простое решение. Я сейчас помогу вам перелезть через ограду. А после отъеду и буду ждать вас в парке у первых деревьев. Сколько надо, столько и буду ждать.
– Спасибо, Луис! – Я искренне пожала ему руку. Этот человек не считал меня безнравственной возмутительницей спокойствия, он сочувствовал мне. Это, конечно, потому, что он видел, как относится ко мне Николаос. Николаосу слуги были преданы безусловно, они видели в нем умного человека, чьи приказы логичны. А Чоки был для них – хрупким существом, нуждающимся в уходе и покровительстве. Но мягкость и явная доброта Чоки уравновешивали строгую логичность Николаоса…
При мыслях о Чоки сердце болезненно сжалось. Так и должно быть. Но сейчас я не должна расслабляться. Я должна действовать. Ради моей девочки, ради этого юноши. Мне вдруг странным образом показалось, что и теперь Чоки что-то чувствует, что-то даже осознает, что присутствие Селии может помочь ему… Это были странные нелогичные ощущения… Но мне некогда было анализировать их…
Луис помог мне перелезть через ограду. Он подсадил меня. А дальше мне помогло узорное плетение прутьев.
Я спрыгнула на землю. Оглянулась. Карета отъезжала.
Часть своей задачи я решила. Но как же теперь проникнуть в дом?
Я принялась снова обходить огромную постройку. При виде двери, выделявшейся на фоне кирпичной кладки, пыталась ее открыть. Но все двери были заперты.
Оставались окна. Я нашла чуть приоткрытое окно, взобралась по стене.
Снова мне повезло. На окне не было решеток. Я встала на подоконник и спрыгнула на пол.
Здесь мое везение изменило мне. Я упала и сильно ушибла колени. Пол был выложен мрамором. Невольно я громко охнула. Тотчас же прикрыла рот ладонью. Нет, никто не слышал.
Колени болели. Они сделались мокрыми. Значит, я ушиблась до крови. Но все равно.
Где я? Я поднялась. Снова стало очень больно коленям, но я сдержалась, прикусив губу.
Было темно. Сначала я не решалась двигаться. Но вот глаза привыкли. В окно щедро лился лунный свет. Я увидела, что стою в середине длинного коридора.
Дверей не было. Стрельчатые окна не были занавешены, некоторые были приоткрыты.
Куда я попала?
Надо идти вперед. Должна же быть дверь.
Я начала тревожиться. Дворец Монтойя – огромная старинная постройка. Поколение за поколением надстраивали и пристраивали к основному первому зданию одно крыло за другим. Здесь есть множество нежилых помещений. Как бы мне не заблудиться в этом лабиринте…
Но есть только один путь – вперед. Оставаться на месте нельзя. Я решительно зашагала вперед.
Теперь я бранила себя за свою ненаблюдательность. Ведь я уже бывала во дворце Монтойя. Почему я ничего не смогла запомнить? Сейчас мне было бы легче…
Дверь. Наконец-то! Тяжелая, дубовая. Еще издали я догадалась: заперто. Но все же надеялась. Подошла совсем близко. Уперлась ладонями. Нет, догадка была верна. Заперто.
Что же теперь?
Можно было только повернуться и пойти назад. И ничего больше.
Я повернулась и пошла назад.
Шла долго. Наконец снова уперлась в закрытую дверь.
Было от чего прийти в отчаяние.
Можно было даже заплакать. Но на меня, наоборот, напал короткий приступ нервного смеха. Я хихикала, то и дело прикрывая ладонью рот.
Потом успокоилась.
Так. Теперь нужно снова вылезать из окна и искать другой путь.
Почти все окна были заперты. Они помещались по обеим сторонам длинного коридора.
Сначала я принялась искать то самое приоткрытое окно. Затем мне пришло в голову осмотреть окна и по другую сторону. Если с той стороны, откуда я влезла, окна выходят во двор, то с другой…
Я быстро обнаружила с другой стороны целых три приоткрытых окна. Всмотрелась. Там, за окнами, было какое-то пространство.
Я взобралась на подоконник. Колени болели. Охнув, я сползла на пол. Здесь пол был теплее. Не мрамор, паркет.
Я осмотрелась.
Огромный зал. Но зал простирался внизу, подо мной. А я стояла на галерее. Быть может, когда-то здесь давались представления, торжественные приемы. На галерее размещали зрителей… или музыкантов… или часть гостей…
Но ведь каким-то образом они попадали на галерею! Что искать? Дверь? Лестницу? Как здесь темно все же.
Я медленно ощупывала стены.
Дверь! Наконец-то! Маленькая деревянная дверь!
О Господи, о счастье! – она незаперта!
Я вышла и очутилась на площадке лестницы. Осторожно, чтобы не упасть, начала спускаться.
Внизу – новый коридор. Пошла.
Новая дверь. И снова отперта.
Вот теперь я, кажется, попала в жилые покои.
На стенах укреплены были подсвечники с ярко горящими свечами. Я прошла немного. Мне стало казаться, что я узнаю…
Конечно, это покои старой маркизы, где я встретила Аниту.
Но как же мы с ней шли?
Я приостановилась, задумалась.
Вот пока я таким образом брожу, Мигель, возможно, уже уехал и увез Селию.
Но нечего думать об этом. Мне остается только одно – идти.
Но чувствовалось, что я в жилых покоях. И не только потому, что здесь горели свечи. Здесь была та теплота, что и отличает жилые помещения от нежилых.
Мне даже показалось, что я вспоминаю дорогу. Я двинулась вперед более уверенно.
Вот эту дверь я узнаю… И мне кажется, там кто-то есть.
Но лучше быть осторожной.
Я осторожно потянула за дверную ручку. Дверь подалась бесшумно.
Да, я уже была однажды в этой комнате. Но я узнала не саму комнату, а висевшую на стене картину. Это была Святая Инесса.
Я осторожно заглянула в дверь.
Я увидела человека. Спиной ко мне он сидел на стуле перед картиной. Я видела его серую одежду и рыжеватый затылок. В позе его ощущалась какая-то страдальческая сосредоточенность. Кажется, он сидел, положив ногу на ногу и обхватив колено пальцами обеих рук.
