всего однажды за двадцать лет, а теперь живу в штате, который люблю все больше с каждым осенним днем, и стою на расстоянии вытянутой руки от одного из самых узнаваемых символов мира.
Я слышу, как телефон Андреаса с щелчком закрывается, и в следующий миг его пальцы переплетаются с моими.
— Давай прогуляемся, — говорит он без лишних слов.
На улице свежо, осень кусает меня за щеки прохладным дыханием. Мы бредем к Национальной аллее, молча впитывая в себя виды, которые до этого я видела лишь на картинках. Вокруг много людей — туристы, студенты, семьи с детьми, торговец жареным миндалем у тележки, — и все же город кажется тихим, словно весь он принадлежит только нам.
Я чувствую волнение, прежде чем заговорить, но я хочу хотя бы немного приблизиться к пониманию своего мужа, и, судя по тому, как он непринужденно поздоровался с консьержем и уверенно повел меня к нашему номеру, я понимаю, что Вашингтон был или остается значимой частью его жизни.
— Ты, кажется, неплохо знаешь этот город. Ты бывал здесь раньше?
Мы проходим мимо садов Смитсоновского института, и он замедляет шаг. Его брови хмурятся так, будто он наконец признает неизбежное: если он хочет честный и верный брак, ему придется раскрыть часть своего прошлого.
— Да. Я бывал здесь. Много раз.
Я останавливаюсь и жду, пока он повернется ко мне.
— Я хочу знать, — шепчу я.
Его взгляд темнеет, челюсть напрягается.
— Что бы ты ни сказал, это не оттолкнет меня.
Он тяжело выдыхает.
— Ты не знаешь, каким было мое прошлое.
— Так расскажи.
Я замечаю, как его плечи напрягаются, когда он готовится заговорить.
— Единственные люди, которые действительно знают о моем прошлом, — это Эрроу и Виола. Особенно Эрроу, потому что он был рядом почти все это время, — говорит он, глядя поверх моей головы куда-то вдалеке.
Я улавливаю проблеск уязвимости под его привычной маской.
— Мы с Бенито… у нас было тяжелое прошлое. Мы выросли в Нью-Йорке. Наш отец был мелким, никчемным преступником. Он втягивал нас в свои жалкие сделки и облавы и считал, что, причиняя нам боль, становится сильнее. Особенно мне, потому что я был старшим.
Он замолкает, и хотя его голос отягощен болезненными воспоминаниями, это его правда, и в ней есть нечто по-своему прекрасное.
— Он не отличался умом. Его ослепляла жажда крови и тяга к насилию. А я… я не собирался довольствоваться крохами. Мне хотелось большего, хотелось оставить за собой настоящее наследие. Когда он позволял мне действовать самому, я делал все по своим правилам. И со временем его люди это заметили. Им по душе пришелся мой метод. Я не врывался в набитый склад, паля во все стороны и забирая в итоге пару ящиков с боеприпасами. Я выжидал, наблюдал за охраной, изучал их привычки и бил тогда, когда они оставались беззащитными. Никто не получал ран, а я уходил с целым чертовым магазином.
Я стараюсь скрыть потрясение. Андреас родился и вырос в преступном мире, но он мой муж, мужчина, к которому я проникаюсь все большим уважением с каждым днем.
— Почему ты ушел?
Он прикусывает губу, словно взвешивая каждое слово.
— Однажды отец, как обычно, собрал нас и озвучил план очередного налета, еще одного безрассудного рейда, который выдал бы нас, прежде чем мы успели бы серьезно поживиться. И тут несколько его людей посмотрели на меня. Спросили, как бы я сделал. Отец не произнес ни слова, но я понял в ту секунду, что я больше не инструмент в его арсенале — я угроза.
Мое сердце сжимается за него. Я буквально не могу представить, что он тогда пережил.
— Прошло несколько недель, и я почти не сомкнул глаз. Я знал, что он тянет время, усыпляет мою бдительность, чтобы нанести удар первым. Но я не стал ждать. Я опередил его.
Я резко втягиваю воздух, словно меня ударили.
— Он вытащил нож и уже готов был перерезать мне горло, если бы я не выбил его из руки и не вырубил его ударом. — Он вздыхает, задумчиво. — Я не смог его убить. Хотя к тому моменту на моих руках уже было достаточно крови, я понимал, что если заберу его жизнь, те немногие верные солдаты, что у него остались, пойдут за мной, а я не хотел проводить следующие годы, оглядываясь через плечо.
— И что ты сделал? — шепчу я.
— Я сбежал. Мне было четырнадцать.
Я крепче сжимаю его руку, пока мы идем мимо музеев.
— Четырнадцать, — шепчу я. — Такой юный. Как ты вообще смог выжить?
Он слабо улыбается, и на мгновение тяжесть исчезает с его лица.
— Я завел друзей. Прятался на автовокзалах, воровал еду. Однажды, когда я спал на скамейке, ко мне подошла женщина. Она держала приют для уличных детей, для сирот. Она приютила меня.
Мне кажется, что сердце разламывается пополам от его слов.
— Кто она?
— Ее звали Агнес. Она умерла несколько лет назад — рак легких. Она курила, как паровоз.
Он останавливается и теплым взглядом задерживается на моем лице.
— Она была первым человеком, который рассчитал мою натальную карту.
Я резко втягиваю воздух.
— Вот почему ты не удивился, когда я рассказывала о своем увлечении астрологией.
— Да, — улыбается он. — И знаешь, твои трактовки были пугающе похожи на ее. А она этим занималась десятилетиями.
— Ух ты, — отвечаю я, улыбаясь. — Мне приятно это слышать.
— В общем, именно там я встретил Эрроу… и Виолу.
Мои глаза расширяются.
— Эрроу и Виола тоже были бездомными?
Он кивает.
— Эрроу был. Его родители были наркоманами. Половину времени они даже не знали, кто он такой.
Мое сердце будто складывается внутрь себя. Я видела Эрроу всего несколько раз, но между ним и моим мужем существует нерушимая связь, которая только сейчас начинает обретать смысл. Я всегда догадывалась, что должны быть веские причины для той тени, которую Андреас и Эрроу носят при себе, словно броню, но услышать это прямо из уст Андреаса причиняет боль.
— А Виола?
— Она была подругой Агнес. Иногда помогала в приюте. Когда Агнес умерла, Виола устроилась работать в продуктовый магазин и ненавидела это. Так что, когда я купил свой первый дом, я предложил ей работать у меня, и с тех пор она всегда рядом.
Мое сердце теплеет от мысли о том, что Виола сопровождала Андреаса большую часть его взрослой жизни.
— Она хорошая женщина. Мне она нравится.
Андреас мягко смотрит на меня сверху вниз.
— Она тебя обожает, — говорит он, чуть приподняв бровь.
Я улыбаюсь.
— Думаю, это взаимно. —
