Читаем без скачивания Ненужная вторая жена Изумрудного дракона - Ангелина Сантос

боялась не моей силы, а моей осторожности. Что я обращался с ней как со стеклом, пока Даррен обращался как с человеком, пусть и лгал.

Он усмехнулся.

Без звука.

— И просит, если когда-нибудь в этот дом придёт женщина, которую Сердце услышит, не закрывать её под предлогом защиты.

Я опустила глаза.

Горошина тихо шмыгнул носом.

Орин отвернулся.

В кладовой пахло тмином, мукой и старой болью, которую наконец достали из ящика.

Рейнар сложил письмо.

Очень осторожно.

— Я должен был услышать это раньше.

— Может быть.

— Вы не будете спорить?

— Нет.

Он посмотрел на меня.

— Почему?

— Потому что иногда вина справедлива. Главное — не делать из неё дом и не переселяться туда навсегда.

Рейнар долго смотрел на меня.

Потом взял второе письмо.

“Если Арен жив.”

— Это нужно читать всем, — сказал Орин.

— Не всем, — ответил Рейнар. — Нам.

Он развернул.

Письмо было коротким.

Рейнар прочитал вслух:

“Арен, если ты жив и если в тебе ещё осталось твоё имя, прости.

Ты пытался остановить меня. Я не слушала.

Если пламя забрало тебя не целиком, держись за то, что помнишь: запах мокрой земли после дождя, белую гортензию у восточной стены, старую песню, которую ты пел, когда обрезал лозы.

Даррен будет говорить, что ты чудовище. Возможно, ты сам ему поверишь.

Не верь.

Чудовищами становятся не те, кого сожгло пламя, а те, кто кормит его чужим страхом.”

Рейнар замолчал.

Я почувствовала, как по коже прошёл холод.

— Он изменён, — сказал Орин.

— Да, — ответил Рейнар.

— Сердцем?

— Больным Сердцем. Пламенем, солью и страхом.

Горошина сжался на краю стола.

— Человек-стекло, — прошептал он.

Мы все повернулись к нему.

— Что? — спросила я.

Горошина спрятался за коробкой, но нос остался виден.

— Горошина видел. После огня. В кладовую приходил. Не ногами. Тенью. Звенел. Плакал стеклом. Просил соль. Горошина не дал.

— Когда?

— Много ночей назад. Потом меньше. Потом совсем ушёл.

— Куда?

— Где делают стекло. Где дом без хлеба.

Стекольный дом у северной дороги.

Рейнар сжал письмо.

— Он там.

— Или был, — сказал Орин.

Я посмотрела на третье письмо.

“Тому, кто открыл дверь.”

Не имя.

Почему не имя?

Рейнар взял его.

Развернул.

И на этот раз побледнел ещё до того, как дочитал первую строку.

— Что? — спросила я.

Он молча положил письмо на стол.

Я увидела подпись внизу раньше текста.

Не Даррен.

Не Кайр.

Не Арен.

“Ларс Виттен.”

Бывший управляющий.

Тот, чьё тело якобы нашли в пожаре.

Тот, кто вёл честные книги.

Тот, кто должен был быть мёртв.

Я прочитала первую строку.

“Ларс, если это письмо найдут, значит, ты всё же не погиб у северного крыла, как они скажут.”

В кладовой стало так тихо, что я услышала, как в банке с сушёной мятой шевельнулся воздух.

Рейнар медленно произнёс:

— Ларс открыл оранжерею.

Орин выругался.

Горошина спрятался полностью.

А я смотрела на письмо и понимала: мёртвых в этой истории становилось всё меньше.

И от этого она делалась только страшнее.

Глава 16. Женщина в зелёном стекле

Ларс Виттен был мёртв уже два года.

Во всяком случае, так считал Грейнхольм.

Его имя стояло в списке погибших после пожара. Его знак управляющего нашли среди обугленных балок северного крыла. За него выплатили посмертное жалованье. О нём почти не говорили, как обычно не говорят о людях, которые при жизни были неудобны, а после смерти стали ещё неудобнее, потому что напоминали: порядок тоже может сгореть.

И вот теперь его имя лежало перед нами на старой бумаге.

Живое.

Неровной рукой Элианы.

“Ларс, если это письмо найдут, значит, ты всё же не погиб у северного крыла, как они скажут.”

Рейнар не двигался.

Я видела, как медленно меняется его лицо. Не сразу. Сначала он смотрел на письмо так, будто не понимал букв. Потом взгляд стал жёстче. Потом в нём проступило то, что было страшнее ярости: человек заново перебирал прошлое и понимал, что у него из-под рук вынимают не одну ложь, а целую стену.

Орин тихо закрыл дверь кладовой.

— Никто не должен сюда войти, — сказал он.

Горошина, до этого прятавшийся за жестяной коробкой, высунул нос.

— Никто и не войдёт. Горошина не пустит.

— Это очень успокаивает, — пробормотал Орин.

— Правильно успокаивает. Я страшный.

— Несомненно.

Рейнар взял письмо.

— Читай, — сказала я.

Он поднял на меня глаза.

Я не поправилась. Не сказала “прочтите”, не смягчила голос. Не потому, что хотела давить. Просто письмо лежало между нами, и если он сейчас опять отступит в привычное “потом”, “опасно”, “не время”, то утонет. А я уже устала вытаскивать из этого дома тех, кто сам стоял в воде по горло и продолжал рассуждать о приличиях.

Рейнар развернул лист.

Бумага тихо хрустнула.

Его голос был ровным, когда он начал читать. Слишком ровным.

— “Ларс, ты открыл дверь не потому, что был предателем. Я пишу это, потому что однажды все решат иначе. Может быть, ты сам уже решил иначе.

Даррен сказал, что у него приказ от Рейнара. Ты не поверил сразу. Я видела. Ты всегда верил печатям больше лицам, и в тот вечер это должно было нас спасти. Но печать была настоящая.

Я не знаю, где он её взял.

Он сказал, что лорд велел открыть оранжерею для проверки старых контуров Сердца. Я была там. Я подтвердила. Я тоже солгала, Ларс. Не только ты открыл дверь.

Мы оба открыли.”

Рейнар остановился.

Пальцы на бумаге сжались.

— Какая печать? — спросил Орин.

— Моя, — ответил Рейнар глухо. — Фамильная. Её хранил Ларс.

— Но если печать была у Ларса…

— Значит, кто-то получил оттиск заранее. Или заставил его поверить, что приказ настоящий.

Я смотрела на буквы.

Элиана не оправдывала Ларса. Не снимала вины с себя. И в этом было что-то мучительно настоящее. В Грейнхольме все так долго пытались переложить боль в удобные коробки: Рейнар виноват, Элиана святая, Даррен скорбящий брат, Кайр предатель, Тави ничего не помнит. А письма Элианы раз за разом ломали коробки.

Вина была не камнем.

Она была тестом, в которое каждый добавил свою горсть муки, соли, страха и молчания.

Рейнар продолжил:

— “Если ты жив, значит, пламя не взяло тебя так, как взяло других. Значит, либо