не в пример лучше, чем толпа остальных идиотов. Я какое-то время за вами наблюдал и решил, что вы достойны помощи. Итак? Что именно вы ищете?
Больше всего в тот момент мне хотелось подпрыгнуть и вцепиться зубами в горло старика-библиотекаря. Я вообще, кажется, был несколько не в себе после смерти Нин-джэ. Но я искал ответы на свои вопросы. И это было важнее злобы, ярости и диких инстинктов беспризорника.
— Спасибо, достопочтенный. — Глаза было лучше опустить, чтобы дикий зверь не таращился сквозь них. — Я ищу все, что связано с ритуалом "Сердце отравителя".
— "Сердце отравителя"?! — Старик по-настоящему изумился, сверху раздались кряхтение и возня, словно в птичьем гнезде. А потом пыльный филин слетел со своей кафедры и оказался передо мной. — И зачем же вам, молодой человек, этот ритуал?
— Ищу информацию для достопочтенного Тон Лериана. — Я без зазрения совести использовал в своих поисках имя паршивого Дождя. И оно работало.
— Вот как… вот как… ну что ж. Идите за мной.
Спустя несколько часов я пришел в себя и не понял, где нахожусь. Затуманенное зрение рисовало какие-то кусты, отвесные скалы вокруг, пыльную траву под самым носом. На ней спелыми ягодами краснели капли крови. Я кого-то убил? Напился до беспамятства, подрался и расчленил невезучего прохожего?
Стоп, я же был в библиотеке. Разговаривал со старым филином, что властвовал там над горами фолиантов. И он мне дал книгу… книгу…
Я ничего не пил. Я читал. И дочитался?
Надо встать, наверное. И вспомнить. Да, вспомнить!
Перевернувшись на бок, я наконец понял, что кровь на траве моя собственная. Кажется, я бил руками по земле и рыл закаменевшую сухую почву пальцами, пока не стесал ногти. Зачем?
Что-то белое все время падало на глаза и мешало смотреть, приходилось постоянно сдувать эту пакость. И в один такой момент взгляд остановился на невзрачном цветке, торчавшем из пыльной травы прямо у меня перед носом. Хм, шестилепестник. И у него было семь лепестков. Шестилепестник с семью лепестками, настоящий. Я моргнул и позвал:
— Нин-джэ, смотри! — И дернулся вскочить, сорвать глупый цветок, показать ей…
И вспомнил. Все вспомнил. Ущелье, горящие черные крылья, мертвое тело, пустые глаза. Книгу.
Ритуал.
Нин-джэ умерла не для того, чтобы спасти своего поганого дружка. Для него она наверняка придумала бы что-то другое. Она умерла, чтобы спасти меня… меня.
Я убил ее дважды. Вот что имел в виду проклятый Дождь, когда говорил — ищи ответы сам, а когда найдешь… поймешь, что такое моя "не месть"!
Сначала меня чуть не раздавило по тем камням, а потом я заорал.
Я слышал свои вопли словно со стороны. И ничего человеческого в них не было. Так орут ночные твари, когда их убивают. Я орал и выл несколько часов, солнце успело сесть, стало темно, я уже сипел, потому что сорвал голос, и все никак не мог прекратить. Пока не потерял сознание.
В ту ночь я промерз до костей и только чудом не околел. Болел после несколько месяцев, опустился и едва не сгинул в толпе нищих, когда невнятный инстинкт приволок меня обратно в город, на теплую помойку.
Когда я все же пришел в себя достаточно, чтобы осознать свое собственное отражение в мутной луже, оттуда на меня глянуло совершенно седое чучело с незнакомой мордой. А голос… прежний "серебряный" голос пропал навсегда».
— Так все и было, Нин-джэ. — Я поправил одеяло, накинутое на плечи моего самого большого несчастья, и не удержался, потянулся и едва заметно коснулся губами ее виска. Нин-джэ дремала, расслабившись наконец в моих руках. Пока я вспоминал и рассказывал, успел подобраться вплотную и подгрести девушку к себе на колени. Она не сопротивлялась.
— Дурак. — Сонный тихий голос отозвался внутри болезненно-сладким дрожанием струны. — Какой же ты дурак, Ян. Что же ты сделал с нами, чудовище? Ночное… ночь. Моя ночь…
— Твоя. — Я покорно кивнул, с некоторой оторопью осознавая себя окончательно пропащим. Она мне о моей дурости, а я думать ни о чем не могу, кроме того, что жилка на ее шее бьется размеренно и тонко, словно нарочно маня прижаться к ней губами.
— Что за бумаги ты спер из общей папки, засранец? — Нин-джэ не открывала глаз, говорила все тише и тише, но я слышал каждый звук. — И не ври, я видела. Просто ничего не сказала.
— Я? Ну… там кое-то о том заказе, который орден сделал двадцать лет назад. — Врать ей сейчас было невозможно, хотя и очень хотелось. — Твоим дружкам я не показал, потому что должен сам сначала разобраться. И вообще! — Тень былой злости взметнулась мутной волной, но тут же бессильно опала, когда девушка завозилась у меня на коленях и тепло вздохнула в шею.
— Ох, дурак… Когда же ты поумнеешь, чудовище?
— Постараюсь прямо сейчас! — горячо заверил я, обнимая ее обеими руками поверх одеяла и чувствуя, как кружится голова от горьковатого запаха полыни — Нин-джэ всегда пахла так остро и холодно, словно ветер из северных степей. И неудивительно, ее же не зря называли полукровкой — мать девчонки происходила из рода оленеводов-кочевников из полночных земель. А мне напрочь сносило башку этой дикой свободой ее сути. — Перечитаю и расскажу тебе главное, когда проснешься. Согласна?
— Угу…
— Спи. Спи, боль моя. Я разбужу тебя вовремя.
Уложив ее возле костра и с огромным трудом подавив желание лечь рядом, я сделал то, что обещал. Взялся за украденные бумаги. Прочел. М-да… вот ляпнул, не подумав, и угадал. Глава гильдии наемников действительно получил заказ от магистра ордена. Миэлла скрупулезно зафиксировала, как, где и с какой частотой они встречались. И правильно соотнесла эти встречи с разразившимся вскоре скандалом в княжестве Ла Риду. А также откуда-то достала копию векселя, на котором стояла подпись моего бывшего дружка, главы гильдии наемников, и печать магистра.
Сволочи.
На то, чтобы аккуратно убрать бумаги на место, вместо того чтобы скомкать и бросить в огонь, меня хватило. Но только на это.
Чтобы немного успокоиться, я встал и несколько минут просто ходил вокруг костра, стараясь не шуметь.
Когда удалось взять себя в руки, я вспомнил, что пятнадцать минут прошли пятнадцать минут назад и пора бы уже будить Нин-джэ.
— Подъем. — Я осторожно тронул ее за плечо, предусмотрительно встав так, чтобы в случае чего не получить от
