— Не возражаешь? — ворчу я, имитируя его голос и махая рукой в сторону пламени.
— Не возражай, если я это сделаю, — нахально говорит он.
Я смотрю на пол, где Джекилл нагромоздил груду библий и тому подобного. С меня хватит.
— Боюсь, я должен попросить тебя уйти. Мы даже можем скоро устроить одно из этих маленьких чаепитий, я, конечно, угощаю, — говорю я, хлопая в ладоши. — Но проваливай.
Я разворачиваюсь, чтобы направиться к перекошенным двойным дверям, намереваясь вернуться к Обри, в моей голове крутятся образы нашего длительного кругосветного путешествия.
— О, и что конкретно мы должны были делать? Постучать в дверь и попроситься войти? — насмешливо спрашивает Фрэнк.
— Нет, ни в коем случае, и я скажу тебе почему. Это мой дом, а не какое-то сверхъестественное место встреч, — огрызаюсь я, потребность вернуться к Обри зудит под кожей, заставляя с каждой секундой волноваться все сильнее.
— Знаешь, я думаю, со временем он стал ворчливее. Мы предполагали, что ты захочешь увидеть нас после стольких лет, Влад, — говорит Джекилл обиженным и плаксивым тоном. Полная ложь. — Полагаю, ты считаешь себя слишком высокомерным, чтобы снизойти до старых приятелей?
— Неправильно предполагаешь. У меня просто нет желания заново переживать Новый Орлеан.
— Это было не так уж плохо, — говорит Джекилл. — Одетт была… — он поджимает губы и неприятно причмокивает.
Никто не может устоять перед Одетт. Я бросаю взгляд на Франкенштейна, выглядящего так, словно он хочет врезать Джекиллу за упоминание о ней. Что ж, снова, большинство не могут устоять перед Одетт. Королева ведьм подобна сирене для всех сверхъестественных кроме Фрэнка.
Я приподнимаю бровь.
— Она заставила нас устроить великий Лондонский пожар80. Ну, в основном, вас.
— Ладно, признаю, ситуация вышла из-под контроля, но Фрэнк держал факел. Это была не моя вина, — говорит Джекилл, прижимая руку к сердцу. Он хлопает глазами, как будто думает, что любой из нас нашел бы это забавным.
Мускул дергается на челюсти Фрэнка, и его глаза темнеют, как будто тени набегают на радужку.
— Ты сказал мне держать его.
Джекилл похлопывает Франкенштейна по груди, практически доставая ему до головы, хотя рост Джекилла — метр восемьдесят.
— Забудь об этом, чувак.
— Все это не имеет отношения к тому, зачем мы здесь, — выпаливает Фрэнк, прежде чем бросить свирепый взгляд на Джекилла. — Как ты всегда умудряешься переводить разговор на другую тему?!
— Ну, какая разница, влюблен ли Влад в человека? — спрашивает его Джекилл, беря Библию только для того, чтобы скривить губы от отвращения. — Я имею в виду, пока он ее не укусит, все это недействительно, верно?
— Ты это не серьезно, — говорит Фрэнк, на его лице появляется злость. — Я же говорил, никаких людей. Вот почему я приложил столько гребаных усилий, чтобы сделать солнцезащитный крем. Можешь представить его убитым горем? Ты думал, лондонский пожар — это плохо, но…
Джекилл прочищает горло.
— Кхм, насколько знаю, это я создал солнцезащитный крем, — все взгляды немедленно устремляются на него, и он пожимает плечами. — Ну, я его сделал.
— Я был готов сделать так, чтобы ты мог жить среди нас, — парирует Фрэнк, его уши приобретают бледно-зеленый оттенок. — Я знаю, как привлекательны люди. Я понимаю, как они заманчивы, но даже говорить об этом бессмысленно.
— Притворяться человеком, чтобы вписаться в стадо овец, вряд ли можно назвать жизнью, — говорю я ему.
— Это никогда не сработает. Я знаю это, и, что более важно, ты это знаешь. Любви не существует, не для таких людей, как мы, — продолжает бушевать Фрэнк. — Люди умирают слишком легко.
Мои когти и клыки возвращаются.
— Она моя, и ты не тронешь ее, так что это не имеет значения.
Он злобно ухмыляется.
— А мне и не нужно, верно? Даже если она сможет полюбить и принять тебя таким, какой ты есть, что тогда? Семьдесят лет с ней, если повезет. Этого будет достаточно, чтобы свести тебя с ума, когда она умрет, — выпаливает он. — Я этого не потерплю. Обратить ее невозможно. Она умрет.
— Этот разговор быстро перерастет в конфронтацию, если ты продолжишь, Фрэнк, — рычу я.
Франкенштейн смеется.
— Полагаю, мне не стоит удивляться, что ты так легко поддаешься влиянию человека. Попомни мои слова, добром это не кончится.
— Никто меня не контролирует. Если ты действительно думаешь, что я когда-либо подвергну кого-либо из нас опасности, то ты жестоко ошибаешься.
— Тогда как именно ты воздействовал на нее? — возражает Джекилл.
— Я этого не делал, — говорю я сквозь стиснутые зубы.
— Обри не такая. Она не похожа на Анжелику, — заявляет Дойл, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я пытался держать ее подальше от него и наоборот, но это не работает.
— Откуда нам знать, что ты говоришь правду? В этом и заключается загадка, ребята, — говорит Джекилл, роясь в кармане в поисках сигары. Он зажимает ее между зубами и зажигает.
— Принеси пачку в замок, и я заставлю тебя сожрать ее, — говорю я, указывая на сигарету.
Он выгибает бровь.
— Очарователен, как всегда, Цепеш. У тебя чудесная новая киска, я имею в виду, благородная женщина, с которой можно поиграть, и все же ты все еще злой.
В мгновение ока я перелетаю собор, хватаю его за горло и поднимаю в воздух. Я не позволю, чтобы кто-нибудь говорил о ней в таком тоне.
Он ухмыляется.
— Опусти меня на землю, маньяк. Черт возьми, я всего лишь пошутил.
Рыча, я бросаю его, наблюдая, как он с мычанием падает вниз, шлепаясь телом о пол. Он вскакивает, как гребаный одуванчик, поправляет костюм и стряхивает с него пыль, прежде чем отправиться за сигаретой. Я тушу ее, и он дуется.
— Ты должен либо стереть ей память, либо мы убьем ее, — говорит Фрэнк, его светлые волосы слегка развеваются на ветру.
— Никто никого не убивает, — вмешивается Дойл с явным раздражением в голосе.
Красный затуманивает мое зрение.
— Хочешь, чтобы я стер ей память?
— Да, — настаивает Фрэнк. — Если ты ее не кусал, то…
Дойл встает между нами, раздвигая руки, зная, что я в нескольких секундах от того, чтобы разорвать Фрэнку лицо.
— Никто не стирает ничью память.
— Ты не имеешь права голоса, щенок, — усмехается Фрэнк.
— Почему мы все не можем просто поладить? — кричит Джекилл.
— Я сделал это, — наконец заявляю я. Все они поворачиваются с различными выражениями недоверия. — Я укусил ее. Я выполнил свою часть обязательств.
— Ты, блядь, шутишь! — кричит Фрэнк, когда Дойл хлопает его рукой по лицу. — Ты понимаешь, что это значит?!
ДА. Это значит, что они ничего не смогут сделать. Она может умереть, но я не позволю этому случиться. Может, она и человек, но она моя пара, верит мне кто-нибудь из них или нет. Теперь, когда я это начал, она может возродиться как бессмертная, несмотря на свою текущую смертность.
— Я ухожу. Не стесняйтесь убираться восвояси, — бросаю я через плечо, двигаясь в сторону замка.
Я делаю несколько шагов, и Фрэнк начинает смеяться.
— Сто лет, и это то, чем ты можешь похвастаться? Влюбился в какого-то ничтожного человечка. Ты, дурак, не знаешь, что натворил, — говорит он, и я готовлюсь, ожидая любого повода, чтобы наброситься на него. — Людям нельзя доверять. Как часто ты произносил эти же слова?
— Осторожно.
— Ты знаешь правила. Если ты сотрешь ей память до того, как она переродится, все будет хорошо.
— В последний раз говорю, никто ничего не стирает, — огрызается Дойл, теряя терпение. Он подходит, чтобы оказаться в поле зрения Фрэнка. — Обри невиновна, и, насколько я могу судить, на самом деле хорошо к нему относится.
Удивление от того, что он защищает нас, наполняет меня. Он бросает на меня взгляд через плечо, который говорит, что он будет на моей стороне, что бы ни чувствовал.
— Я не намерен продолжать разговор. Джентльмены, прошу прощения, мне нужно возвращаться на вечеринку. Дойл, проследи, чтобы они покинули мой дом.
