воды, концентрированный до тошноты.
На берегу, в метре от кромки воды, лежали две рыбёшки — раздутые, побелевшие, с вывернутыми жабрами. Дохлые не первый день: чешуя отслаивалась, глаза ввалились.
— Рыба не выжила, — сказал Тарек. — А пиявки?
— Пиявки — другое дело. — Я присел у воды, стараясь не подходить вплотную. — Пиявкам гниение на руку. Они питаются продуктами распада — им чем грязнее, тем лучше.
Тарек воткнул палку в ил у берега. Поворошил, поднял. На тёмном дереве блестели чёрные, маслянистые тела, четыре пиявки, прилипшие к палке, каждая длиной в указательный палец, жирные, с набрякшими сегментами.
— Есть, — сказал он.
— Ещё.
Он перешёл к другому краю заводи и ворошил дно второй палкой. Пиявки поднимались из ила десятками. Вода закишела ими — чёрные, буро-зелёные, одни крупные, как мизинец, другие мелкие, нитевидные. Тарек снимал их с палки и бросал в горшок с водой, который я держал наготове, и каждый раз, когда скользкое тело шлёпалось в воду, я считал.
Пятнадцать минут. Двадцать шесть живых пиявок в горшке — больше, чем я рассчитывал. Каждая — это полторы-две капли гирудина после доения, а двадцать шесть особей — это тридцать-сорок миллилитров чистого антикоагулянта, хватит на семерых, может, на восьмерых пациентов, если экономить.
Я закрыл горшок куском кожи и затянул жилой. Тарек вымыл руки в ручейке, стекавшем в заводь сверху, и вытер о штаны.
— Хватит?
— Хватит. Идём.
Мы обогнули заводь с другой стороны, чтобы выйти на тропу, и я увидел то, чего здесь не было ещё две недели назад.
На берегу, в полуметре от воды, на участке размокшей земли, росло растение. Толстые мясистые листья с серебристым отливом, стебли жёсткие, невысокие, с бурыми прожилками, пронизывающими каждый лист, как карта рек на пергаменте. Запах мяты и горячего железа ударил мне в нос так резко, что я отшатнулся.
Серебристая трава — та самая, что росла только над больными участками Кровяных Жил в деформированной зоне у скрюченного бука, где земля была горячей и деревья закручивались спиралью. Эндемик, привязанный к воспалённой Жиле, как мох привязан к определённому минералу.
И она появилась здесь, у болотца, потому что Мор дошёл до этого места. Жила под нами была заражена, земля тёплая и лес в ответ вырастил собственное лекарство.
Иммунная реакция экосистемы. Как жар у человека: организм поднимает температуру, чтобы убить инфекцию, а заодно мобилизует все ресурсы, включая те, которые в здоровом состоянии спят. Серебристая трава была ресурсом, который этот мир мобилизовал в ответ на болезнь. Наро знал об этом четырнадцать лет назад: он ходил к больным Жилам, собирал траву и вводил её экстракт обратно в землю, усиливая иммунный ответ, замедляя заражение.
Лес болел и лечил себя сам. Я мог только помочь.
Достал нож и срезал всё, что нашёл — шесть стеблей, плотных и тяжёлых, с мясистыми листьями, полными сока. Достаточно для двух-трёх порций экстракта. Завернул в тряпку и убрал в мешок.
— Тарек, сколько у нас осталось?
Он посмотрел на небо через прореху в кронах.
— Сорок минут, может, сорок пять. Обратно надо быстрее — мы тут задержались.
— Идём.
Мы двинулись по тропе обратно, и Тарек шёл быстрее, чем по пути сюда, срезая углы, перепрыгивая через лозы, которые не стоило рубить обломком ножа. Я старался не отставать, стиснув зубы. Ноги, смазанные «Чёрным Щитом» перед выходом, держались, но правая стопа пульсировала, и я знал, что к вечеру волдыри вернутся.
На подходе к Сломанному ручью Тарек остановился. Его правая рука легла на тетиву, пальцы нащупали оперение стрелы.
— Лекарь, — сказал он шёпотом.
Я встал рядом. Он смотрел на северо-восток, вверх по склону, туда, где редкий лиственный подлесок переходил в просвет между стволами.
Пять или шесть фигур — трудно сказать точнее из-за деревьев. Медленные, шатающиеся, как ходят люди, которые идут на последних силах. Они двигались в сторону деревни, и расстояние до них было метров четыреста, может, пятьсот.
Я опустил руку на ближайший корень, торчащий из земли. Контур замкнулся, и на долю секунды почувствовал сквозь сеть вибрацию их шагов: тяжёлых, неровных, с характерной аритмией истощения. Несколько пар ног, одна из них волочится, одна совсем лёгкая — скорее всего ребёнок.
— Беженцы, — сказал я.
— Вижу. — Тарек не опустил стрелу. — К деревне идут.
Слова Аскера зазвучали в голове: «Не подходите. Не зовите. Вернитесь и доложите». Я посмотрел на фигуры, потом на Тарека.
— Идём, — сказал я. — Аскер решит.
Тарек кивнул, убрал стрелу и двинулся к деревне. Я бросил последний взгляд на шатающиеся силуэты — мужчина с ребёнком на руках, женщина, согнувшаяся пополам, ещё трое позади и пошёл следом.
…
Мы вернулись за три минуты до срока. Тень от вышки не дотянулась до камня на два пальца, и Аскер, стоявший у ворот со скрещёнными руками, кивнул нам с тем же непроницаемым выражением, с которым провожал.
— Пиявки? — спросил он.
— Двадцать шесть. — Я перехватил горшок удобнее. — И кое-что ещё. Но сначала: на северо-востоке, полкилометра, люди — пятеро или шестеро, идут сюда.
Аскер не моргнул, только повернул голову к вышке.
— Дрен!
Хриплый голос сверху:
— Вижу! Шестеро, один несёт дитё! Выйдут к воротам через час, не раньше — еле ползут!
Аскер вернул взгляд ко мне.
— Больные?
— Не знаю, не подходил. Ты велел не подходить.
— Южная стена, — сказал Аскер. — Дагон пусть готовит место. Когда подойдут, разберёмся.
Он повернулся и зашагал к своему дому. Я передал горшок с пиявками Горту, который выскочил из-за угла, как будто ждал за стеной всё время.
— Осторожно — не трясти, не открывать. Отнеси в дом, поставь на нижнюю полку, в тень. Им нужно шесть часов акклиматизации перед доением.
— А серебристая трава?
— Тоже в дом. На стол, развернуть, не ломать стебли. Я буду через час.
Горт умчался с горшком, прижимая его к груди обеими руками, как драгоценность, и я пошёл к южной стене.
Они уже были здесь.
Навес, который четверо суток назад вмещал троих, теперь расширен: Гален — сам больной, но державшийся на ивовой коре, вбил дополнительные колья, а Лайна натянула между ними шкуры, создав подобие второго крыла, примыкающего к первому. Пространство под навесом выглядело как полевой госпиталь — не стерильный, не оснащённый, но организованный умело: лежанки в ряд, проход между ними, ведро с водой у входа, тряпки для компрессов на жерди.
А у стены сидели пятеро новых.
Женщина лет сорока, серолицая, с закрытыми глазами. Она привалилась спиной к частоколу и дышала так, как дышат люди на краю: короткими, поверхностными вдохами, с присвистом на выдохе.
