— А почему бы и нет? У меня нет температуры, и я как будто твердо держусь на ногах. У тебя есть новости?
— Да, и плохие. Инфессуру позавчера арестовали.
Фьора побледнела:
— Боже мой! А известно, за что?
— Не совсем, но, по общему мнению, папа приказал солдану схватить Стефано из-за его произведений, которые ходят из рук в руки. Тех самых, которые он называет ночными новостями.
Их можно найти на рынке Кампо-де-Фиори или около старой статуи, на которую Стефано любит наклеивать свои памфлеты.
Кажется, в последнем речь шла о сеньоре Санта-Кроче, который вроде попытался изнасиловать женщину в развалинах мавзолея Августа.
— Боже праведный! Но это была я! Что за безумие кричать об этой истории на всех крышах! Стефано спас меня от этих негодяев, но именно они ударили меня стилетом.
— Без сомнения, это безумие, — согласилась Анна, — но он, видимо, полагал, что за него не осмелятся взяться. Народ любит его, и он поверил в свою безнаказанность. Стефано мечтает о том, чтобы Рим снова стал республикой.
— Я не знаю, прав ли он, но, во всяком случае, Инфессура уже не свободный человек, и я невольно сыграла в этом определенную роль. Кроме того, я должна тебе сказать, что я кое — кого увидела в окно несколько минут тому назад, как раз перед твоим приходом.
Анна молча выслушала короткий рассказ Фьоры, но он ее не очень-то взволновал.
— Может быть, это просто совпадение? — сказала она наконец. — Братья Монтесекко, Джан Баттиста, которого ты знаешь, и Леоне, капитан папской гвардии, поддерживают хорошие отношения со многими семьями города, если они не являются союзниками семьи Колонна. Но, что бы там ни было, присутствие этого человека неподалеку от нашего дома и в особенности тот интерес, который он, по-видимому, проявлял к близстоящим домам, несколько настораживают.
— Мне надо уходить, — сказала Фьора. — Когда возвращается твой отец?
— По-видимому, дня через два, потому что я не получала от него известий. Но как ты пойдешь отсюда, ты еще очень слаба!
— У меня есть дукат и золотая цепь с медальоном, которыми я могу расплатиться. Мне только нужна лошадь, мужская одежда и немного денег, чтобы отправиться во Флоренцию. Там я буду спасена, по крайней мере, я на это надеюсь.
— Можно попытаться. А пока идем со мной. Постараемся все узнать.
Взяв ее за руку, Анна повела гостью в то же помещение, где Фьора находилась какое-то время назад. Там она усадила ее на скамью, а затем подбросила в очаг пригоршню сосновых шишек, которые сразу же с треском разгорелись. Подождав, когда они превратились в пылающие, Анна отрезала у Фьоры прядь волос и положила на железную лопатку, которую поставила на огонь.
Волосы моментально превратились в кучку пепла. Затем еврейка принесла чашу, наполненную чистой, как слеза, водой, и поставила ее на скамейку между собой и Фьорой, села и бросила в чашу пепел. Затем она наклонилась над чашей, в которой отражались три свечи, горевшие на столе. Понимая, что Анна искала ответ на вопрос, который мучил их обеих, Фьора затаив дыхание с любопытством смотрела, как расширялись зрачки молодой женщины, которая напряженно смотрела на воду.
Фьоре показалось, что на лице Анны промелькнул испуг.
Внезапно она отвернулась и покачала головой.
— Ничего не вижу! — произнесла она.
— Значит, ты можешь видеть будущее?
— Да, но про тебя я ничего не вижу.
Казалось, что Анна чем-то озабочена, потому что она встала и принялась нервно расхаживать по комнате.
— Ты уверена, что ничего не видела? — осторожно спросила Фьора. — Или просто не хочешь говорить? Мне показалось, что ты напугана. Умоляю тебя, что бы там ни было, мне надо знать! Я прошла через разные испытания, и мало что уже сможет меня напугать.
Через несколько минут Анна прекратила хождение и вернулась на свое место рядом с Фьорой.
— Возможно, все из-за того, что ты сейчас находишься слишком близко от меня. Ничего определенного не видно, а только какие-то обрывочные картинки — тюрьма, гневная толпа, кровь…
— Моя? — спросила Фьора и помимо своей воли побледнела.
— Не думаю. Не спрашивай, откуда мне это известно, просто какой-то таинственный голос… мне видятся новые невзгоды, через которые тебе придется пройти.
Она взяла Фьору за руку, сжала ее и прикрыла глаза.
— Нет. Это будет не твоя кровь, но все же это принесет тебе страдания. Будет дорога… Но я не знаю, куда она ведет…
Отпустив руку молодой женщины, Анна ободряюще улыбнулась ей и взяла факел, чтобы показать, что ей хотелось бы вернуться к себе.
— Ты можешь счесть меня за сумасшедшую, — вздохнула она, — но то, что про меня говорят, не совсем верно. Если мне и случается получать ясное прозрение, то все же я никогда не буду обладать той силой, которая была у моей матери… что и привело ее в конце концов к гибели.
— Считать тебя сумасшедшей? — удивилась Фьора. — Ни за что на свете! Во Флоренции у меня был один друг, врач из Византии, перед которым иногда приподнималась завеса будущего. Он тоже не мог сказать, почему это происходило. Твоя мать была такой же?
— Она была одной из величайших пророчиц, и может быть, больше таких не будет… Все евреи Неаполя знали, что Ребекка, жена Натана, богатого раввина, имела откровение от духа, а я с самого детства испытывала к ней и поклонение, и страх. Я с трудом называла ее» мама «, эту высокую черноволосую женщину, очень красивую, у которой всегда был такой вид, будто она видела меня насквозь, и с лицом, на котором было невозможно вообразить себе улыбку.
— Она умерла? — прошептала взволнованная Фьора.
— Да… и пламя костра святой инквизиции вместе с жестокостью короля Неаполя, который ее туда послал, создали вокруг нее страшный пылающий ореол, отсвет которого падает и на меня…
Анна победила свое многолетнее молчание и рассказала этой молодой женщине, в которой она, вероятно, увидела свою сестру по несчастью, всю свою жизнь с того момента, когда она двенадцатилетней девочкой стояла скованной вместе со своим отцом перед пылающим костром, на котором сгорала ее родная мать. Огонь не смог заставить Ребекку издать ни малейшего стона, она замкнулась в презрении к этому миру в своих видениях.
После казни Ребекки Натан и его дочь, чудом избежавшие печальной участи, были увезены солдатами короля в небольшую бухточку, куда тайком заходили тунисские купцы. Каким образом хрупкая девочка и старик смогли выжить, можно объяснить только действием скрытых в самом слабом человеке природных сил, которые порой позволяют ему одерживать верх даже над самыми сильными. Проданные в рабство, Натан и его дочь должны были бы, по идее, испытывать жуткие страдания, но это, как ни удивительно, спасло им жизни. Недалеко от древнего Карфагена жил один богатый еврей по имени Амос, дальний родственник Ребекки, который пользовался некоторыми милостями тамошнего правителя. Едва судно зашло в порт, Натан сразу же послал к нему. Амос немедленно приехал, сразу выкупил отца и дочь и привез их в свой богатый дом, стоявший на берегу моря. Там оба довольно скоро восстановили силы и здоровье.
