десятков имён знаменитых первопроходцев XVII века есть только мужские. Женские имена в связи с этой историей обычно не звучат. И всё же женщины – в большинстве оставшиеся для нас навсегда безымянными – сыграли в тех открытиях немалую роль.
«Владеют ею многие люди, хто купит, тот и держит…»
Четыре века назад первооткрыватели из России, будь то архангельские поморы или «сибирские» и «енисейские» казаки, двигались на восток без женщин. Многолетние походы за тысячи вёрст в неведомые земли, сквозь дикую тайгу «встречь солнцу», были по сути малой войной – постоянным противоборством с силами природы и местными племенами. В таких условиях первые русские женщины на открытых первопроходцами землях появлялись спустя многие годы и даже десятилетия.
Однако мужскому полу сложно надолго оставаться без прекрасной половины человечества. Первопроходцы тут не были исключением – поэтому их добычей, наряду с драгоценными мехами соболей, становились и дочери местных племён, кочевавших в тайге и тундре между Уралом и Охотским морем.
Но если добыча ясака, меховой дани с разведанных территорий, была государственным делом, то поиск женщин оставался делом сугубо личным. Вот почему количество добытых первопроходцами соболиных шкур и цены на них хорошо известны из старинных документов, оставшихся от заседавших в сибирских острогах воевод. Личные же истории и драмы в большинстве остались навсегда скрыты от нас во мраке былого…
Об этой стороне жизни первопроходцев остались лишь обрывочные сведения, легенды и редкие косвенные упоминания в старинных «грамотах». Например, первопроходец Семён Дежнёв, открывший пролив между Америкой и Азией, был женат на якутской девушке Абакаяде – романтическая легенда повествует, как она родила ему сына по имени Любим и долгие годы ждала мужа из похода на Чукотку.
Сохранившиеся документы, в отличие от поэтичных сказаний, содержат сведения куда более прозаические. Так, в марте 1651 года казачий десятник Пантелей Мокрошубов в послании якутскому воеводе, описывая состояние русского острога на реке Алазее, среди прочего имущества и меховой добычи упоминает «толмача юкагирскую жёнку именем Малья». «Толмачами» на старорусском звали переводчиков, а «Малья» – это на самом деле юкагирское слово «мар’иль», означающее всего лишь «девочка» или «девушка». Для пленницы русских казаков это слово превратилось в личное имя, а как её звали на самом деле мы никогда уже не узнаем.
Казачий десятник Пантелей Мокрошубов в письме якутскому воеводе так поясняет положение юкагирской девушки – «а та женка ясырка, владеют ею многие люди, хто купит, тот и держит…» Тюркским словом «ясырка» называли тогда пленниц и рабынь, тюркское слово «ясырь» служило обозначением пленных всех полов.
«Велеть той бабе толмачить, а обиды ей никакой не чинить…»
Не трудно догадаться, что именно пленницы, захваченные в стычках с окрестными племенами, становились первыми жёнами русских покорителей Сибири и Дальнего Востока. Впрочем, в условиях первобытной войны «всех против всех» это была обычная судьба многих местных женщин и до прихода русских. Аборигены тайги и тундры тогда жили ещё в настоящем «каменном веке». И сознание первобытного человека воспринимало набеги на соседей как разновидность охоты – поэтому для многих пленниц их новые русские «хозяева», вероятно, казались лишь более удачливыми охотниками…
Вряд ли грубые первопроходцы были галантными кавалерами, но харизматичными и сильными они были точно. В итоге добровольное или насильственное сожительство русских мужчин и местных женщин имело одно поистине стратегическое значение! Первым последствием такого сожительства становились даже не общие дети, а… общий язык. Захватчики и пленницы неизбежно учились понимать друг друга – прежде всего местные девушки, прожив ряд месяцев в русских «зимовьях» и острогах, в окружении десятков казаков и их языка, учились понимать русские слова. Тонкости филологии в данном случае не требовались, даже несколько десятков простейших терминов и фраз уже позволяли общаться.
Но вспомним, что первопроходцам в поисках новых земель и меховой дани требовалось не только проходить тысячи вёрст без каких-либо карт, но и общаться с множеством племён и родов, говоривших на собственных языках и наречиях. И вот именно в таких условиях невольно выучившие русский язык пленницы становились незаменимыми, позволяя казакам-первопроходцам совмещать приятное с полезным…
Не случайно числившаяся «толмачом»-переводчиком в Алазейском остроге пленница, юкагирская девушка по имени Малья, заслужила внимание со стороны самого высшего государственного руководства. Впервые сведения о ней поступили в Якутский острог летом 1651 года, а уже в следующем году в приказе якутского воеводы, отправленном на реку Алазею, новому начальнику русского острога предписывалось «прежнево толмача юкагирского роду жёнку именем Малья принять и велеть той бабе толмачить, а обиды ей никакой не чинить…»
К тому времени в Якутске, тогда «столице» российского Дальнего Востока, хорошо изучили удачный опыт использования в качестве переводчиц местных женщин. К сожалению, для историков и в наше время такие «жёнки» остались в тени первопроходцев.
Например, первым из русских людей на реке Яне в 1638 году побывал казачий десятник Елисей Буза, ранее участвовавший в основании Якутского острога, будущей столицы Якутии. Однако, углубившись в документы XVII века, можно выяснить, что от Якутска до Яны и обратно – это более 4000 километров! – вместе с русским казаком Елисеем прошла «жёнка якутская погромная». Казаки взяли её с собой в качестве переводчицы. Имя этой женщины мы уже никогда не узнаем, а старинный термин «погромная» в документах той эпохи означал, что женщина была захвачена в ходе боёв с аборигенами дальневосточного Севера…
Как Бырчик стала Матрёной
Хорошо известно, что первым из русских людей повстречался с чукчами (см. главу 16) «боярский сын» Иван Ерастов, он же принёс в Россию и первые сведения о землях к востоку от Колымы. Но если внимательно прочитать оставшиеся от походов Ерастова документы, датированные 1644 годом и рассказывающие о его контактах с колымскими аборигенами, то откроется примечательная фраза: «А толмачила те речи распросные баба тунгуская, Бырчик, которая в толмачах на Ындигирской реке».
И спустя три с лишним века не сложно понять, что «Ындигирская река» в записи «боярского сына» Ивана Ерастова это река Индигирка, протекающая в 500 километрах западнее Колымы и освоенная русскими первопроходцами раньше. Именно там, на Индигирке, служила русским казакам переводчицей «баба тунгусская», то есть эвенкийская женщина по имени «Бырчик».
В реальности её имя звучало как Бэрчэк – от эвенкийского слова «маленький лук», так эвенки называли охотничьи самострелы, которые устанавливали на таёжных тропах. Из всех женщин-переводчиц она, пожалуй, самая упоминаемая в документах русских первопроходцев XVII века. Через несколько лет после походов Ивана Ерастова, в 1648 году новый руководитель Индигирского зимовья «казачий пятидесятник» Константин Дунай, в письме к якутскому воеводе Василию Пушкину, среди прочих упоминает
