в чужие острожки, напротив того, зятья их должны были к ним переселяться, оставя природное своё место и сродников», – писал прибывший на Камчатку 280 лет назад Степан Крашенинников.
Кардинально от христианской морали отличалось и отношение к девственности. «При браках знаков девства не наблюдают, – с удивлением описывает камчадалов Степан Крашенинников, – а некоторые зятья в порок тещам своим ставят, когда жён получают девицами…»
Вслед за Крашенинниковым осенью 1740 года на Камчатку по заданию Петербургской академии наук прибыл Георг Стеллер. Поступивший на русскую службу уроженец Баварии, он с поистине немецкой педантичностью описал многие обычаи и нравы ительменов, столь удивительные для европейской морали тех лет.
Даже в эпоху Просвещения, даже самые просвещенные европейцы без сомнения считали главой семьи (как, впрочем, и всей жизни) мужчину. Стеллер зафиксировал у ительменов совсем иное: «Ительмены так нежно любят и почитают своих жен, что охотно превращаются в самых покорных их слуг и рабов… Жене предоставлено право всем распоряжаться и хранить всё имеющее какую-либо ценность, муж же является её поваром и батраком; если он в чем-нибудь не потрафит ей, то она отказывает ему в своих ласках и в табаке, и ему приходится вымаливать их у неё настойчивыми просьбами, проявлением особой нежности и разными комплиментами».
«Мужчины, впрочем, вовсе не ревнивы, – продолжает Георг Стеллер, – и втихомолку живут одновременно со множеством женщин и девушек, чего они являются любителями; но всё это, из-за сильной ревности жён, им приходится проделывать очень секретно. В то же время женщины требуют для самих себя полнейшей свободы, сами ищут любви на стороне и в этом отношении ненасытны и настолько славолюбивы, что та из них считается самой счастливой, которая в состоянии назвать наибольшее число любовников…»
Склонный к морализаторству немец Стеллер попенял и российским первопроходцам, усвоившим на Камчатке многие обычаи аборигенов: «И в русских острогах казацкие жены, происходящие от ительменов, до сих пор всё еще считают большою для себя честью быть любимыми многими, и в этом отношении ещё недавно положение было отнюдь не лучше, чем когда-то в Содоме…»
С немецкой педантичностью Стеллер подтверждает и описанное Крашенинниковым отношение ительменов к девственности, господствовавшее у них до распространения христианства: «Если в прежние времена камчадалы, бывало, выдавали за кого-нибудь девственницу, то это вызывало неудовольствие жениха, и он бранил тещу за то, что она плохо и глупо воспитала свою дочь, так как последняя настолько неопытна в любовных делах, что ему пришлось предварительно наставлять её в них. Ввиду этого девушки обучались сначала разным бесстыдствам у опытных мастериц этого дела и вознаграждали их за уроки…»
«Русские называют таких педерастов жупанами…»
Удивительно, но при такой вольности нравов и отношений, у ительменов существовало очень строгое разделение мужских и женских работ. И в начале XVIII века, когда русские только осваивали Камчатку, это приводило порой к смешным, а то и трагическим случаям. Поначалу ительмены воспринимали любого русского казака, привычно бравшегося за иголку, чтобы зашить свою рубашку, как… пассивного гомосексуалиста.
Ведь у ительменов шили и чинили одежду исключительно женщины. «Мужчине за то приняться такое бесчестие, что тотчас почтётся за коекчуча», – пишет Степан Крашенинников. «Коекчучами» у аборигенов Камчатки именовали носивших женскую одежду лиц нетрадиционной ориентации. Далекий от толерантности немец Стеллер пишет прямо: «Русские называют таких педерастов жупанами…»
Вообще-то термин «жупан» происходит от искажённого русскими казаками ительменского слова «шопан» или «шупан» – так обозначался запасной, нижний проход в юрту, которым никогда не пользовались мужчины в обычных случаях. Казаки явно исказили этот эвфемизм аборигенов по созвучию с известным русским словом на букву «ж». Нам же сегодня остаётся только представлять, какой бывала реакция брутальных казаков-первопроходцев, когда наивные камчадалы из-за наличия иголки с ниткой в руках принимали их за ласковых геев…
Три века назад нетрадиционная ориентация была достаточно распространена среди аборигенов Камчатки. Георг Стеллер описывает прямо какую-то античную вольность камчатских нравов: «В былые времена у ительменов почти каждый мужчина держал при себе юношу; женщины были этим очень довольны, обходились с такими педерастами наилучшим образом и дружили с ними… Такое мужеложство продолжалось до принятия этим народом христианства. При первом появлении казаков на Камчатке жупаны особенно старательно занимались починкою казачьего платья, помогали им раздеваться, всячески услуживали им, и стоило немалого труда отличить их от настоящих женщин. Во время своего пребывания на Камчатке я сам ещё встречал кое-где немало подобных бесстыдных, предающихся противоестественному пороку людей…»
«Пока с ней греха не будет снято…»
Брачные странности ительменов не ограничивались только вышеописанным. Русских первопроходцев и европейских путешественников удивлял, например, такой обычай аборигенов Камчатки – овдовевшая женщина не могла просто так второй раз выйти замуж, она считалась «греховной». Снять этот «грех» мог только посторонний мужчина, проведя с ней хотя бы одну ночь.
Как пишет Степан Крашенинников: «Вдовы за себя никто не возьмёт, пока с ней греха не будет снято, что состоит в одном совокуплении с нею человека стороннего…» Только после этого вдова у ительменов считалась готовой для нового брака. Однако мужчины-ительмены, при всей вольности нравов, не спешили спать с вдовами, опасаясь брать на себя их «грехи».
«Бедные вдовы принуждены бывали в прежние годы искать грехоснимателей с великим трудом и убытком, а иногда и вдоветь век свой. Но как казаки на Камчатку наехали, то оная трудность миновала…» – не без юмора описывает Степан Крашенинников эту особенность семейной жизни ительменов.
Русских первопроходцев удивляли и брачные обычаи юкагиров, живших к северо-западу от камчатских ительменов. На фоне «товарищей по жене» у чукчей, запредельной ревности коряков или столь же беспредельной вольности ительменов, юкагирские семьи поначалу не казались русским очевидцам какими-то особенными. Но к концу XVIII века власти Российской империи наконец наладили регулярные переписи аборигенов Дальнего Востока – такие переписи были важны для взимания ясака, драгоценной меховой дани. И вот тут-то и выяснилось, что некоторые юкагирские семьи из поколения в поколение имеют одну особенность – жена заметно старше мужа.
«Князец Козьма Щербаков, 54 года. У него жена Наталья Тимофеева из казачьих дочерей, 61 год. Константин Семенов, 15 лет. У Константина жена Сима Андреева, взятая из Чуванского роду, 19 лет. Семен Чичаканов, 43 года. У него жена Парасковья Васильева, взятая из Ламутского Уяганского роду, 46 лет. Павел Чичаканов, 15 лет. У него жена Аграфена Семенова из Чуванского роду, 18 лет. Николай Чаин, 26 лет. У него жена Евдокия Антонова, взятая из Омотского роду, 40 лет…» – гласят сухие строки «ревизской сказки» 1793 года, то есть государственной переписи «новокрещённых» юкагиров из «Третьего Омолонского рода», кочевавшего к востоку
