Читаем без скачивания Кабул – Нью-Йорк - Виталий Леонидович Волков

— А зачем тогда нашим боевикам взрывать Германию? Немцы и так в коалиции, их больше не надо толкать в спину.

Миронов вдруг — какая редкость — задумался. На его уютную лысину приземлился переживший похолодание комар. Андрей Андреич уничтожил его хлопком пудовой ладони. На вопрос он так и не ответил, зато сделался мрачен, словно насекомое успело впрыснуть в него чужой тяжелой крови. Ужин исчерпался быстрее обычного и без традиционного «на ход ноги». Балашов, лишь тронутый хмелем, отправился спать, не дожидаясь Маши, и на редкость скоро уснул. И приснился ему сон. Он сидит на берегу то ли утром, то ли светлой ночью. Сидит и щиплет траву. Трава вкусная, как кислица из детства.

«Ты ее не соси, ее сука наша помечает», — советует ему голос Витька-прапорщика, но самого Витька поблизости нет. А он все рвет и рвет зелень, и сам здоровый и в то же время уязвимый. Как в детстве.

Из дома выбегает Маша. Обнаженная, она торопится к реке. Она насвистывает весеннюю песенку и не замечает Игоря. Слов в песенке нет, но, как водится в снах, бесспорно ясно, что песенка именно весенняя. Вообще человек всегда знает наверное, только тщательно скрывает от себя собственное знание. Сон — точность знания, освобожденная от оков страха.

Сон бежит к реке, минуя без раздумий босыми ногами шишки и камушки. Напевая свою песенку.

У самого берега Маша оглядывается. В ее лице, белом, как молоко, Игорь, к своему ужасу, распознает Старость.

Он вскрикивает, и она уходит под воду. Речная вода, отразившись от белого лица, стала черна-черна. Игорь выскакивает из травы. Он тоже гол, но только бесполый.

Маша вынырнула на середине реки. Ее макушка блеснула отраженным серебром. Она плыла, приближалась к тому берегу, но берег удалялся от нее. Холодно. У того берега стала видна кромка льда. Маша распознала опасность и повернула обратно, но теперь лед покрывал далекую черную ткань быстрее, чем она успевала отплывать от нее. Она видела Игоря и плыла прямо на него. Но он уже понимает, что зима сожмет ее в объятиях раньше, чем она достигнет суши. Игорь кричит ей, но из гортани выходит птичий клекот. Тогда он входит в воду, в вязкий ил, но с каждым шагом ступни тяжелеют, тяжелеют, и он в бессилии встает бездвижно. Маша звала на помощь, но уже ушла под воду, хотя ее снежное лицо плыло обращенными к небу глазами под самой рябью поверхности воды. Балашов заглядывает в это лицо. Это плыла Маша, но и не она. Это она, но и еще кто-то за ней. Луч взгляда, преломленный водой, двоит, утраивает, множит изображение. Из-под плоского Машиного лица выглядывает краешком такое же плоское, прозрачно-белое, словно нанесенное на слюду, другое лицо, в котором опять же безошибочно различимы черты его бывшей любви и жизни. А под ним — еще, и еще. Поход, первый курс, седьмой класс, мама. Мама как на буро-желтой фотографии в его детском альбоме. Плоские слюдки и разные, но вместе они составляют одно целое лицо. Когда Балашов разглядел его и вместил в себя, воды от его ног отступили, и он направился вперед по песку и камням. Он ищет среди них Машу, но под ногами воспоминанием о живых встречаются лишь скелетики мелких рыбешек. Так он доходит до того берега. Тут совсем стемнело. Он решил повернуть обратно, но за спиной опять накатила вода. Он тогда движется туда, где должен был стоять дом соседа с собаками. И сосед был Кеглер. Но псы молчат, и дома нет и нет на его пути. И тогда ему становится горько, что это Кеглер все подстроил, и Балашов решает убить его. Он поднимает палку и принимается размахивать ею. Но Кеглер, которого нет, все же есть, только он ловко уклоняется от ударов. Все черно, только на дне реки лежит гривенник Лица.

«Когда же утро!» — кричит что есть силы Балашов. Дико, пронзительно разорвала черноту ночная птица. «Ни-ког-да».

Балашов бросает палку. Ему остается одно: идти, достать со дна монетку, пока ее не подобрал зловредный Кеглер. А он не может решиться. Он ненавидит себя за это, но не может. Тут Андреич и разбудил его.

— Отвечаю на вопрос, — строго сказал Миронов, как будто ночи не было, — курицу кто через дорогу тянет? Она себе зерно клюет, ей не все одно, что по ту сторону, что по эту? А Вася прокатил на джипе, и одни перья. И мы так. Дорог истории не замечаем мы. А что тогда дивиться, что без головы? Мы с тобой Васю давно вычислили. Но мы не курица, мы умные перышки на ней. А она уже побежала. Потому подъем! Чтобы шибко умные первыми в ощип не попали.

— Я хочу вернуться в Москву. Попрощаться. Там мама, — Игорь сделал шаг из своего сна.

— Когда?

— Завтра если? Послезавтра?

— Запомни. В наступившее сугубо военное время слово «послезавтра» отменяется и ликвидируется как класс. Иосифа Сталина во многом винят, но народ он подготовил грамотно. Народ — это ведь что? Это язык войны. Решение есть мысль, воплощенная в действии. Едем сегодня. Подругу поднимай. Она у тебя боевая, хоть в наш профсоюз принимай, но тетки все на сборы долги. А ты давай собирай вещмешок, как простой солдат нашей неторопливой страны.

* * *

Призыв Миронова произвел на Балашова обратное действие, писатель погрузился в задумчивость и, конечно, задержался со сборами, чем навлек на себя хозяйский гнев. Но как не подумать о солдате и о профсоюзе, или, как он это назвал, об ордене, куда Андреич собрался включать Машу. Почему это ее в профсоюз, а он — простой солдат? Игорю вспомнился таксист, который вез его на презентацию два года назад. Может ли героем нашего времени быть обычный российский офицер? Или солдат? С таксиста все началось. И Маша, и Ута, и Логинов появились в его жизни после вопроса таксиста писателю… И Миронов. Так сказать, материализовался… «Каков солдат, такова и страна». А каков он, солдат? За время, прошедшее после разговора с таксистом, он не только не приблизился, а, напротив, лишь удалился от ответа. Тогда, вначале, ему казалось, что он видит этих героев, навылет прошитых кумаристым злым Афганом кто в сердце, кто в череп, в самый мозг. Обкуренные, обманутые, неверящие, недобрые и бесстрашные, они вернулись мстить Родине, но Родина распалась под их руками, как пересохший пирог, и им достались для варварской утехи лишь крохи, не утолившие сухих обугленных ртов. Так представлял