Рассказывала Настя-ханум беспорядочно. Слова рвались из души. Давно они накопились, и ей некому было излить накопившуюся горечь. Старый туркмен смотрел так добродушно, так сочувственно! Старый туркмен так умел слушать! Настя-ханум рассказала все.
Ее обманули. Вежливые, вылощенные, такие благовоспитанные английские джентльмены с благообразными любезными физиономиями. Они говорили приятные слова, целовали ей руку, заверяли в глубочайшем уважении. И лгали. Еще в Мешхеде, в доме губернатора, Анко Хамбер всем своим видом, словами выпячивал свою англосакскую порядочность, благородство европейца. Он заставил поверить Настю-ханум, что сын ее болен, что ребенок при смерти. Она поверила и забыла обо всем, забыла, что муж ее, Гулям, в опасности. Будь она поспокойнее, одна мимолетная, но странная сцена приоткрыла бы ей обман еще в Мешхеде. Ей показалось, что господин генгуб подмигнул Анко Хамберу и в невыразительных рыбьих глазах англичанина запрыгали смешливые огоньки. Рука генгуба вдруг задергалась, словно у него внутри все сотрясалось от смеха. Но нет, генгуб не смеялся. Его лицо сохраняло невозмутимость, подкрашенную вежливой улыбочкой. Улыбался он ровно столько, сколько требуется персидскому вельможе в разговоре с молодой красивой женщиной. Настя-ханум поняла, что и генгуб и Анко Хамбер неискренни. На мгновение приподнялся полог и брызнул свет. Однако тут же полог опустился и свет погас. И Настя-ханум снова окунулась в свои истерические переживания... Она поняла все только в маленьком доме на тихой ашхабадской улице. Сын ее был здоров. С тех пор как привезли его к бабушке, он не болел. Радость встречи с Андрейкой вытеснила у Насти-ханум все неприятное. И только позже она подумала: Анко Хамбер - подлец. Анко Хамбер увез ее из Баге Багу, чтобы... Она даже мысленно не могла представить себе, зачем он это сделал... И, стуча в дверь и слушая спокойную песню, она поняла, что дело не в ней, Насте-ханум, не в ее сыне. Джентльмен и благородный рыцарь, генеральный консул его величества Анко Хамбер использовал любовь Гуляма к ней, чтобы заставить его совершить что-то чудовищное. "Рыцарь" шантажировал Гуляма. В орудие шантажа Анко Хамбер превратил любовь Гуляма и Насти-ханум.
Настя-ханум все рассказала капитану Непесу: и про улыбочку генгуба Хорасана, и про сына, и про подлость Анко Хамбера... Зачем она рассказала, она и сама не знала. Но у нее стало легче на душе. И хоть лодка все еще не показывалась, она вдруг поняла, что увидит Гуляма, и скоро... Она повернула разгоревшееся лицо к Непесу и воскликнула:
- Помните, у Хафиза: "Слабость пронизала меня от муки ожидания". Мне нельзя было полюбить его. Но поздно, уже поздно. Я его люблю, я его жена, и мой путь с ним...
Она смотрела на желтый чужой берег. В ее словах звучали отчаяние и надежда. Старый капитан Непес смотрел искоса на слабый нежный подбородок, на дрожащую в дуновении ветра золотую паутину волос, на удивительно тонкую кожу ее щек. И нежность росла в нем к этой совсем чужой, такой непохожей на туркменок русской женщине, с такими понятными и близкими переживаниями. Он смотрел и вдруг еще больше удивился. Лицо Насти-ханум вдруг загорелось нежными красками, и волосы сделались цвета меди, и Непес вздохнул, пораженный этой сказочной красотой.
Настя-ханум отвернулась к реке. На ресницах ее пламенели маленькие рубины слез.
И тут хрипло, сдавленно капитан Непес пробормотал:
- Не надо плакать, женщина...
- Лодки нет, а солнце... солнце...
Рыдание перехватило горло молодой женщины.
Только теперь Непес понял: солнце выкатилось из-за гор и облило цветом красной меди и воду, и далекий берег, и лицо Насти-ханум...
Он повернулся и с силой, по-капитански приказал:
- Спускай шлюпку, эгей!
Но шлюпка не понадобилась. От далекого берега отделилось что-то черное, неуклюжее. Течение сносило это нечто к пароходу. Скоро сделалась видна большая бревенчатая лодка-плоскодонка. Перевозчики в лохматых шапках надрывно вертели веслами, подымая тучи алых брызг.
- Смотри: вон перевозчики Парпи-отец и Парпи-сын. Вечность веслами бьют по воде, - пробормотал капитан Непес, - ловко плывут, смело плывут. Не оглядываются. Ничего не боятся. Значит, стражникам руки позолотили, кто-то позолотил, сильно позолотил.
Он усмехнулся и посмотрел на Настю-ханум:
- Собирайтесь, ханум!
Каимэ подплывала быстро. Неуклюжее и громоздкое сооружение чрезвычайно легко и точно пришвартовалось к борту судна...
Пароход уже усердно шлепал колесами по воде, а капитан Непес все стоял на своем капитанском мостике и провожал глазами каимэ. Вот она сделалась совсем маленькой и исчезла с глаз у самого берега, желтого и скучного.
Капитан Непес с облегчением испустил вздох, похожий на вихрь пустыни. И не потому он вздохнул так громко, что все обошлось благополучно и афганские пограничники не устроили скандала, не открыли по шлюпке огонь, на что они имели полное право.
Капитан Непес вздохнул потому, что он имел романтическую, нежную душу. Он так обрадовался. Теперь светловолосая красавица увидит своего нежно любимого.
В задумчивости старик совсем невпопад ответил подошедшему к нему за распоряжениями механику. Он ответил ему такое, что тот разинул рот и выпучил глаза.
- А? Что? - с недоумением разглядывал поглупевшее лицо механика капитан Непес. - Да ты ошалел, видно. Полный вперед!
Но мы всецело на стороне механика. Мы вполне понимаем его. Он не мог не ошалеть. Старый, седой, загрубевший в бесконечных плаваниях капитан сказал:
- Зажигать огонь в душе и пылать к предмету страсти - учиться этому надо у меня: я мастер этого дела!
Механик был из простых волжских матросов. Откуда он мог знать, о чем говорил Непес...
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ
Когда какими-нибудь путями попаду
в огонь и выйду из огня, я стану
чистым золотом.
С а а д и
Благоразумие требовало. Гулям требовал. Доктор советовал. Алаярбек Даниарбек думал, что так лучше.
Наконец, сам хаким гератский Абдуррахим полагал, что это единственный выход.
Одна Настя-ханум стояла на своем:
- Он мой муж, я еду с ним.
- Но, - возражал Абдуррахим и склонялся в поклоне так низко, что все многочисленные ордена и медали на его мундире прыгали и тревожно бренчали. - Но я не имею на сей счет никаких указаний оттуда... Увы, "две нежные ножки наткнулись на колючки..." Я сочувствую, но...
Хаким гератский получил некогда военное образование в Петербурге и не прочь был щегольнуть такими словечками, как "сей", "сие", "таковой"... По-русски он говорил превосходно. Он всегда млел и терялся в присутствии русских красавиц. Их розовая кожа и золотистые волосы лишали его душевного равновесия. Он ни в чем не мог отказать розовой, золотоволосой Насте-ханум. Он не знал к тому же, как повернется колесо судьбы господина векиля Гуляма. Сегодня он мятежник, но еще вождь. Он в затруднительном положении, но он еще векиль джирги пуштунских племен... Очень близкий... родственник короля... Сегодня он пленник, почти... арестант, но нельзя забывать: он герой битв с английскими захватчиками, баловень судьбы. Хаким невольно отводил глаза в сторону. На руках Гуляма ему мерещились цепи. Но нельзя забывать: Гулям племенный вождь, а племя его - очень сильное племя. Он еще векиль гор! Племенной джирги. Он уполномоченный всех племен Сулеймановых гор. А кто знает, что будет завтра.
Могущественный хаким жемчужной раковины мира - Герата - Абдуррахим много пожил, многое пережил, многое повидал и очень ценил покой души и тела... Надо в точности выполнять желания столицы, но в допустимых пределах. Надо уметь читать циркулярные предписания с орнаментальными украшениями - плодами изысканного ума...
В потайном ящичке драгоценной шкатулки лежала секретная инструкция. В ней строжайше предписывалось: не чиня ни малейших неудобств, доставить господина векиля Гуляма в Кабул живым и здоровым.
Случайно или нет, слова "живым и здоровым" писец государственной канцелярии выделил красной тушью. Что имел в виду писец? Что имел в виду тот, кто диктовал писцу?
Хаким Герата не любил инструкций, а тем более письменных. Терпеть не мог он писем из столицы, да еще с выделенными красным шрифтом словами. Абдуррахим не первый год управлял провинцией. Государственный ум Абдуррахима отлично заменял ему инструкции и предписания. Абдуррахим и при короле Аманулле отлично управлял своей провинцией.
В секретной инструкции, лежавшей в потайном ящичке, ничего не говорилось о жене господина векиля. Не было ни намека на нее, точно ее не существовало.
Но...
В инструкции говорилось о том, что нельзя причинять неудобства господину векилю. Можно ли разлуку с молодой, прелестной, златокудрой, розовокожей женой отнести к неудобствам? Хаким Герата недолго колебался. Абдуррахим и Гулям принадлежали к одному племени, даже к одному роду. Не поддержать соплеменника, родича - преступление.
