взгляд в кружку, будто ищет там ответ.
— Я бы сходила, — говорит наконец. Голос ровный, но в нём слышна усталость. — Вряд ли я решусь ещё раз прийти сюда. Мужа-то у меня больше не будет.
Сердце дёргается так, что едва не проливаю чай.
— Ну как не будет, — стараюсь улыбнуться, но выходит горько. — У тебя теперь целый букет поклонников. Любого из них мужем сделать можешь. А ещё лучше — сразу двоих.
Она резко поворачивает голову, глаза сверкают в отблесках костра.
— Марк, чай горячий, а у меня руки дрожат. Ксении ты вряд ли будешь нужен, если лишишься своих причиндалов.
Я сжимаю кружку так, что обжигаю пальцы. Хотел пошутить, перевести в лёгкость, а получилось как всегда — уколоть и самому кровью захлебнуться.
— Как вы достали ругаться! — взрывается Тася, вскакивает и упирает руки в бока. — Объявляю день без претензий. Если хотите, чтобы я вернулась домой живой и здоровой — никаких больше скандалов.
Мы оба молчим. Даша смотрит в огонь, а я на нее, даже радуясь, что дочь у нас родилась такой шантажисткой. Может еще есть шанс все исправить.
Глава 46. Дарья Александровна
Тропа уходит вверх, и каждый шаг будто вбивается в мышцы, отдаётся жаром в икрах. Я смотрю на корни, торчащие из земли, на крошечных жуков, бегущих по мху, на капли, ещё не высохшие после ночного дождя. Пахнет влажной землёй, грибами, прелыми листьями — запахи такие густые, что можно ими надышаться до головокружения. Я нарочно вдыхаю глубже, сосредотачиваюсь на этом, чтобы не думать.
Не о нём.
Не о том, что шаги Марка всегда за спиной — ровные, тяжёлые, будто он идёт не просто рядом, а стережёт. Я слышу, как ветки хрустят под его кроссовками, и чувствую, как тень ложится на меня, даже когда он молчит.
— Мам, смотри! — Тася показывает на просвет между елями. Там — полоска неба, синяя и чистая, словно нарочно прорезанная в зелёной стене. — Красиво же.
Я киваю. Красиво. Всё здесь красиво: игра солнца в листве, шуршание травы, мягкая пружинистая земля. Красиво настолько, что становится обидно — я не могу просто смотреть, радоваться. Всё время будто спотыкаюсь мыслями о том, кто идёт позади нас.
Тома улыбается, её шаг осторожный, но уверенный. Она снова пробует силу в ногах, и это самое важное. Пусть для неё этот поход будет началом чего-то нового. Пусть для неё лес станет лекарством.
А я буду лечиться запахом хвои, журчанием ручья где-то сбоку. Буду глотать тишину, чтобы заглушить собственное сердце.
Марк идёт за нами, как верный страж. Не подгоняет, не вмешивается — но каждый раз, когда оглядываюсь, встречаю его взгляд. И от этого мне хочется ещё сильнее уставиться в тропу под ногами, рассматривать каждую травинку, каждый камень, лишь бы не провалиться в эти глаза снова.
На поляне — палатка, рядом костерок. Четверо мужиков в камуфляже и с ружьями. Лица загорелые, потрескавшиеся от солнца, но улыбки слишком широкие, как у людей, которым не привыкли отказывать.
Один полный, сидит прямо на бревне, наваливается локтями на колени. Его футболка натянута на живот, и каждый раз, когда он откусывает из миски, жир течёт по подбородку. Он вытирает сальный рот рукой, и от этого жеста у меня сводит желудок.
Второй — мелкий, жилистый, с хитрыми глазами-бусинами. Он щурится, словно всё время что-то просчитывает, и ухмылка у него не весёлая, а оценивающая, липкая.
Третий встаёт, подходит ближе. Плечи скошенные, спина чуть горбатая, будто всё время таскал мешки. Идёт вперёд, переваливаясь с ноги на ногу, как медведь, глаза мутные, прищуренные. Запах перегара ударяет в нос ещё до того, как он раскрывает рот.
А четвёртый — тощий, сухой, но по осанке видно: именно он тут главный. Лицо вытянутое, скуластое, губы сжаты, а взгляд холодный, почти военный. Остальные смотрят на него прежде чем что-то сказать.
— Эй, красотки, заходите! — машет рукой полный, облизывая пальцы. — Угощение свежее, костёр жаркий.
Тася, едва услышав про угощение, делает шаг вперёд.
— Мама, я хочу, я есть хочу…
Я инстинктивно хватаю её за плечо.
— Подождём.
Тома наоборот жмётся ко мне, прячется за спину. Её глаза — настороженные, детские, полные недоверия.
А мужики смотрят. Не как на случайных туристов. Смотрят молча, пристально, оценивающе. Будто мы товар. По коже бегут мурашки, я чувствую каждую складку одежды, каждую открытую часть тела.
— Спасибо, — говорю, стараясь улыбнуться, но голос звучит натянуто. — Мы пойдём дальше. Торопимся домой.
Горбатый делает шаг ближе. Его зубы желтеют в кривой ухмылке.
— Девушка, ты что, не знаешь правил леса? Если пригласили к костру, нужно уважить. — Он наклоняется, дыхание перегаром бьёт прямо в лицо. — У тебя-то точно есть чем уважить.
В этот миг за спиной трещит ветка. Я выдыхаю свободнее. Марк. Его шаги я узнаю сразу.
Мужики поворачиваются к нему. Напряжение густеет, как дым от костра.
— Мужик, делись девчонками, — ухмыляется горбатый. — На тебя одного их слишком много.
Марк смотрит прямо в глаза, голос его спокоен, но в нём слышится сталь:
— Своих заведи и делись с кем хочешь. А ко мне не лезь.
Тишина натянулась, как тетива.
— Да ты борзый, смотрю, — хитрый щёлкает затвором ружья. — Мужики, давайте проучим красавчика. Покажем, кто тут самый важный, влажный. Я вот с этой пожалуй начну, с грудастой.
Глава 47.
— Колесо, угомонись. Это же боксер?
— Да как его узнаешь с этой бородой, — фыркает самый тощий. — Он и сам нас поди забыл.
— Армия, четыре сбежавших зэка, — Марк кивает, взгляд его тёмный, стальной, он так и держит нас за своей спиной, смотря в глаза Колесу. — Я вам тогда еды подогнал и форму армейскую.
— Только сначала отдубасил, — ухмыляется один из них. — До сих пор с почками проблема.
— Будут не только с почками, если нас тронете, — отвечает Марк, и в голосе ни капли бравады, только холодная уверенность.
— Да кто вас трогает, — машет рукой тощий. — Садитесь к костру, пообедайте с нами.
Я смотрю на Марка, жду его решения. Он коротко кивает, и этот жест заставляет меня сжаться внутри. Но девочки уже зябнут, им нужно тепло. Приходится подчиниться. Мы садимся на поваленные
