Когда она очень осторожно, хоть и не без боли, сняла бинты, то увидела на них лишь немного сукровицы, а кровотечения уже не было. Отлично! Дженни немного передохнула, опершись на спинку кровати, потом, решив, что вполне выдержит вид раны, подняла блузку и пристроила зеркало.
— Ну что ж, зарубка лучше некуда, — заметила она наконец; Грасиела смотрела на нее выжидательно. — А ты прекрасно справилась с работой. Красивые и аккуратные стежки. Если бы я тебя не знала, то подумала бы, что ты зарабатываешь на жизнь шитьем.
Лицо у Грасиелы засияло от гордости, глаза заблестели.
— Вот этот был самый трудный, — произнесла она, показывая на последний стежок.
— Насколько я помню, для меня самым трудным был первый, — улыбнулась Дженни.
На главах у Грасиелы внезапно показались слезы.
— Я не хотела причинить тебе боль, — прошептала она.
Словно чья-то рука сжала сердце Дженни. С тех пор как Грасиела просила Бога, чтобы он убил Дженни, они проделали долгий путь. Очень, очень долгий. Она вдруг ощутила непрошеную влагу у себя на глазах.
— Это самые приятные слова, какие мне довелось слышать, — пробормотала она, обретя дар речи. Помолчав немного, похлопала ладонью по кровати рядом с собой. — Забирайся сюда.
Грасиела влезла на постель и прижалась к плечу Дженни. С дрожью в голосе сказала:
— Было очень трудно, я так боялась! И столько крови! А поезд все время качало.
Дженни обняла Грасиелу за маленькие плечики и привлекла к себе.
— Иногда, чтобы помочь человеку, приходится причинить ему боль. Ты права, это очень трудно. Но ты это сделала, и я тобой горжусь. Выходит, ты и в самом деле спасла мне жизнь. — Дженни помолчала и добавила: — Однако ты мной не владеешь.
Прижавшись щекой к голове девочки, Дженни вдыхала теплый запах ее волос, такой приятный, присущий только детям. Дженни удивлялась тому, насколько ей радостно держать Грасиелу в объятиях и ощущать этот запах.
— Дженни, — промурлыкала Грасиела, — я тебя иногда люблю. — Это признание до того поразило Дженни, что ей сдавило горло и стало трудно дышать. — А ты меня любишь иногда?
— Иногда люблю, — проговорила Дженни каким-то чужим, глухим голосом. — Не слишком часто.
Так и нашел их Тай: обе крепко спали, прильнув одна к другой.
Грасиела проснулась вскоре после того, как он вошел в комнату, и Тай, приложив палец к губам, показал своей шляпой на Дженни. Грасиела кивнула, потом осторожно отодвинулась от Дженни и слезла с кровати.
— Как она себя чувствует? — тихо спросил Тай.
— Она устала, — шепнула Грасиела. — Мне кажется, что у нее болит рана.
Тай подошел к кровати и осторожно коснулся лба Дженни. Кожа была горячая, но сухая, как при повышенной температуре. Стараясь не разбудить Дженни, Тай приподнял блузку и осмотрел рану. Она выглядела неважно. Края покраснели. Но его племянница наложила швы так же хорошо, как если бы он сделал это сам, или даже лучше. Тай немного подумал, потом подтолкнул Грасиелу к двери.
— А куда мы пойдем? — спросила та, оглядываясь на Дженни.
— Я еще не встречал женщин, которые бы потеряли столько одежды, как вы обе. Мы идем покупать новые платья для тебя и для Дженни.
Грасиела немедленно просияла и вложила свою руку в руку Тая, готовая идти.
Она таскала его из магазина в магазин и тратила его деньги так же радостно, как взрослая женщина, накупив так много вещей для себя и для Дженни, что Таю пришлось приобрести чемодан. Потом она не допускающим возражения тоном заявила, что ему тоже нужно купить новую одежду, и они совершили еще один круг по магазинам и лавкам, где торговали кожаными вещами. К концу второй половины дня Тай пришел к выводу, что провести весь день в седле, отыскивая заблудившееся животное, куда менее изнурительно, чем ходить по магазинам с существом женского пола, хотя бы и шести лет от роду.
После того как он поднял руки и объявил, что с него хватит, он отвел Грасиелу в кафе выпить апельсинового сока и отведать мексиканских сладостей.
Он наблюдал, как Грасиела деликатно снимает глазурь с пирожного и ест это пирожное крохотными кусочками. Сам он, останавливаясь в Чиуауа по дороге к Верде-Флорес и безымянной деревне, просто не замечал таких вот семейных местечек, как это кафе. Он ночевал тогда в какой-то дешевой дыре, а вечер провел в шумной забегаловке на окраине города, вдали от центральной площади.
С той ночи прошла целая жизнь; тогдашние его мысли настолько отличались от нынешних, что он, можно сказать, стал другим человеком. С той поры он проехал огромное расстояние. Купил четырех лошадей, убил двух мужчин, а также — и это чрезвычайно удивляло — покупал женское белье и верхнее платье, а теперь вот сидел в кафе с ребенком, вместо того чтобы тянуть пиво в забегаловке. Его удивляло и еще одно: он больше не видел только черты Барранкасов, когда смотрел на свою племянницу. Глядя на нее теперь, он видел красивого ребенка с глазами, такими же зеленовато-голубыми, как у него самого. Он замечал ее обаяние, ее улыбку и то полное доверие, с которым она вкладывала свои пальчики в его ладонь.
И еще была Дженни. Тот человек, который раньше проехал через Чиуауа, не знал, что существуют женщины, похожие на Дженни Джонс. Тот человек смотрел на женщин как на слабые и пустые создания, за которыми мужчина ухаживает с целью удовлетворить физическую потребность. Тот человек рассмеялся бы, скажи ему, что женщин можно уважать за такие качества, как смелость, верность и честность. Он бы только огрызнулся, если бы кто-то предположил, что он станет мучиться из-за женщины, которая может ругаться и драться похлеще, чем он сам, и умеет выпить не хуже мужчины.
Он чувствовал, что это путешествие, начатое без всякого желания и только в угоду брату, изменит в конечном счете всю его жизнь. Он понимал, что уже не сможет смотреть на вещи так, как смотрел до этой поездки. Что-то произошло с его будущим. Давно сложившиеся привычки отлетали, словно пятна ржавчины с железа.
— Дядя Тай. — Грасиела допила сок и доела пирожное с нетерпением ждала, когда он выйдет из раздумья. — Мы должны проверить, как там Дженни. Мы давно ушли. Может быть, мы ей нужны.
Тая беспокоило другое: он подозревал, что они нужны ему.
Дженни спала до тех пор, пока в дверь не постучался первый посыльный. После этого покупки прибывали с промежутками в пять минут, и она оставила мысли о сне. Когда наступило временное затишье, она заказала ванну и что-нибудь поесть. Искупавшись, начала распаковывать доставленное, в изумлении открывая рот при виде множества нарядов и белья.
Там были нижние юбки и сорочки, чулки и ночные рубашки, юбки и блузки, два дорожных костюма с подходящими к ним шляпами и сумками. У нее в жизни не было такой прекрасной одежды.
