Следом за Артуа двинулись лорды, графы, рыцари и оруженосцы, призванные из Нормандии, Пикардии, Шампани и Пуату. Они слитной лавой покатились вперед под треск и щелканье развернутых знамен, в шлемах с плюмажами и развевающихся накидках, с горящими на щитах родовыми гербами: оскалившими пасти желтыми леопардами, парящими алыми орлами, крестами и геральдическими лилиями. Под неумолчный грохот барабанов они летели вперед, чтобы отомстить за бойню, в которой погибли их соотечественники под Брюгге, и снять осаду с замка Кортрейк. Они шли в атаку на противника, который превосходил их числом три к одному, оставив позади пехоту и лучников, непоколебимо уверенные в том, что каждый из них стоит десяти пеших солдат.
Французская пехота дралась отчаянно и изрядно потрепала фламандцев. Артуа подозревал, что, если бы ей дали такую возможность, она бы выиграла сражение, и именно поэтому он отозвал ее. Ни один уважающий себя полководец не допустит, чтобы победа досталась пехотинцам. Они ослабили и утомили противника. А теперь его благородные товарищи добьют его окончательно.
Равнина была изрезана замысловатой и запутанной сетью траншей, оврагов и заболоченных озер, естественных и выкопанных мятежниками. Для тяжелой кавалерии местность была крайне неподходящей. Прибыв сюда два дня назад, Артуа и его командиры даже с некоторой тревогой изучали район предполагаемого сражения перед замком, пока по счастливой случайности не отыскался один местный житель, согласившийся за возмутительную сумму нарисовать карту равнины со всеми ее препятствиями. Руководствуясь этой картой, граф приказал пехоте забросать некоторые из самых глубоких канав срубленными деревьями и балками, снятыми с крыш окрестных домов. И теперь именно по этим переправам пробиралась его конница, медленно и целеустремленно приближаясь к врагу. Рыцари откидывались в седлах, понукая своих коней спускаться по скользким откосам, а потом пришпоривали их, заставляя взбираться на противоположный берег. Восторженный рев мятежников стих. Сомкнув ряды, они в молчании следили за приближением французов. Над изуродованными трупами, валявшимися в грязи перед ними, деловито вились мухи.
К тому времени, когда кавалерия перебралась через последнюю траншею, ровные шеренги, в которых она начала движение, смешались. Артуа, перепрыгивая на лошади через последнюю широкую канаву на твердую землю за ней, с беспокойством отметил, что мятежники располагаются очень уж близко; расстояние между ними было слишком маленьким, чтобы он и его товарищи успели как следует разогнать коней. Но он постарался отогнать дурные предчувствия, не позволяя себе даже думать о том, чтобы повернуться спиной к этой разношерстной орде неотесанной деревенщины. Они дрогнут. Он нисколько не сомневался в этом. На последних нескольких ярдах свободной земли он и его рыцари пришпорили коней и, опустив копья, с яростными криками понеслись на врага.
Гильдейских дел мастера из Гента, Ипра и Брюгге напряглись и подобрались, глядя, как летят на них рыцари. Подбадриваемые криками своих старшин и командиров, среди которых были и сыновья их брошенного в темницу конта[31], они размахивали длинными копьями и дубинками, многие из которых были окованы железом или оббиты гвоздями. Стиснув зубы, они с шумом выдыхали воздух, нагнетая боевую ярость, и выплевывали обрывки молитв. Глаза суживались в свирепом прищуре. Ноги дрожали, и у многих непроизвольно опорожнялись мочевые пузыри. Однако, когда на них накатилась огромная волна рыцарей, передние ряды копейщиков с ревом качнулись вперед.
Французская кавалерия врезалась в ряды фламандцев, но, поскольку она не успела обрести должного разгона, удар, хотя и жестокий, оказался отнюдь не сокрушительным. В первые же мгновения погибли многие гильдейцы, лица, груди и шеи которых пронзали наконечники копий, а ребра и черепа сокрушали копыта рыцарских коней. Люди с криками валились наземь, чувствуя, как вываливаются наружу кишки из вспоротого живота, а почва под ногами превращается в месиво из крови и грязи. Но фламандцы были не единственными, кого смерть выдергивала из боевых порядков. В хаосе жестокой схватки из седел вылетели и многие рыцари, кони которых были поражены пиками в глаза или глотку, и жалобное ржание животных смешивалось с воплями всадников, которые валились прямо на ощетинившиеся сталью ряды обороняющихся.
После того как передовая шеренга встретила французов копьями, те, кто стоял за ними, ринулись на рыцарей с дубинками. Латные шлемы не могли выдерживать удары этого жуткого двуручного оружия, и окованные железом палицы крушили черепа и ломали челюсти, а пики и крючья впивались в гамбезоны и кольчуги, в клочья разрывая плоть под ними. Гильдейцы не гнушались применять свое оружие и против лошадей. Эффект получился ужасающий, и гордые животные превращались в бесформенную массу переломанных костей, мяса и шкуры. Одна лошадь, отсеченная голова которой повисла на перерубленной шее, врезалась в толпу и проскакала еще несколько ярдов, прежде чем упасть.
Очень быстро болотистая равнина превратилась в предательское месиво из мертвых и умирающих, не оставляя французам места для маневра. Фламандцы атаковали непрерывно, не давая своим врагам возможности отступить. Те же из рыцарей, кто сумел вырваться из кровавого побоища, не зная дороги, с разбегу влетали на своих конях в топкие бочажки и болотца. Другие, будучи не в состоянии выбраться из слитной массы людей и лошадей, валились в глубокую, заполненную водой канаву за их спинами, и тяжелые доспехи вместе с конями тут же тянули их на дно.
Подогреваемые приказами своих командиров, ощутив в воздухе запах близкой победы, фламандцы усилили натиск. На место павших бойцов вставали новые, смыкая ряды. Измученные и окровавленные, обессилевшие от ран, они отказывались сдаваться. Французы оккупировали их страну, и за эти годы всем им довелось сполна испытать на себе жестокость людей короля. И теперь их ярость получила выход, заставляя сражаться за пределами человеческих сил и выносливости. Каждый сокрушительный удар дубины и укол пики, вырывающей клочья плоти, валил наземь очередного рыцаря. Пощады не давали никому. Пленных не брали.
В самой гуще схватки граф Роберт д’Артуа, давно лишившийся коня и окровавленный, оказался в полном окружении. Отшвырнув в сторону меч и сорвав с головы шлем, он поднял руки, показывая, что сдается. Он понимал, что с ним покончено. Он ожидал, что сейчас его возьмут в плен, и на его залитом потом и кровью лице отразилось невероятное удивление за миг до того, как один из мятежников лихим ударом снес ему голову с плеч, а другой с размаху пробил ему горло копьем. Видя, что их предводитель рухнул, заливая накидку фонтаном крови, уцелевшие французские дворяне начали покидать поле боя. Тех, кто сумел пересечь болотистую равнину и добраться до своих пехотинцев и лучников, которые тоже начали разбегаться, яростно преследовали фламандские мастеровые.
