Читаем без скачивания Свет в океане - М. Стедман

Гарстоун быстро натянул китель и пригладил волосы рукой.

— Мне арестовать ее, сэр?

— Констебль, хоть раз в жизни включи свои чертовы мозги! Займись-ка лучше делом и почини трубу, пока мы все здесь не утонули! — Сержант повернулся к паре, не сводившей друг с друга глаз. Их молчание было красноречивее слов. — А вас двоих я попрошу пройти ко мне в кабинет.

Стыд! Как ни странно, но Ханна почувствовала именно стыд, а вовсе не гнев, когда сержант Наккей пришел к ней с новостями о признании Изабель Шербурн. Она густо покраснела, вспомнив о вчерашнем визите к Изабель и предложенной сделке.

— Когда? Когда она все рассказала? — спросила она.

— Вчера.

— В котором часу?

Наккей удивился вопросу: какая, черт возьми, разница?

— Около пяти часов.

— Значит, после… — едва слышно произнесла она.

— После чего?

От унижения, что Изабель отвергла ее жертву, да к тому же солгала ей, Ханна стала совсем пунцовой.

— Не важно.

— Просто я подумал, что вы захотите знать.

— Конечно, конечно… — Она усилием воли переключила внимание с полицейского на окно. Его надо помыть. И вообще в доме давно пора убраться — за последние недели она совсем запустила его. Размышляя об обычных, повседневных заботах, ей удалось немного успокоиться, и она повернулась к полицейскому: — Где она сейчас?

— Дома у родителей. Отпущена под залог.

Ханна поковыряла заусеницу на большом пальце.

— И что с ней теперь будет?

— Ее будут судить вместе с мужем.

— Она все время лгала… Заставила меня поверить… — Ханна покачала головой, о чем-то задумавшись.

Наккей воспользовался паузой:

— Все это странная история. Изабель Грейсмарк была очень достойной особой, пока не отправилась на Янус. Пребывание там явно не пошло ей на пользу. Да вряд ли кому может пойти. В конце концов, Шербурн получил это место после того, как старый Тримбл Докерти решил свести счеты с жизнью.

Ханна не знала, как лучше сформулировать следующий вопрос.

— Сколько они получат?

Наккей посмотрел на нее:

— Пожизненно.

— Пожизненно?!

— Я имею в виду не тюремный срок. Эти два человека уже никогда не будут свободны. И никогда не оправятся от того, что случилось.

— Как и я, сержант.

Наккей смерил ее взглядом и решил рискнуть.

— Послушайте, «Военным крестом» не награждают трусов. Чтобы заслужить этот орден, надо спасти немало своих, рискуя собственной жизнью. Полагаю, что Том Шербурн — достойный человек. Я бы даже позволил себе назвать его хорошим, миссис Ронфельдт. И Изабель тоже хорошая девушка. Там, на острове, у нее было три выкидыша и никого, чтобы помочь в такой момент. То, что им пришлось пережить, не проходит бесследно.

Ханна смотрела на него, сложив руки и не понимая, к чему он клонит.

— Чертовски неприятно, что он оказался в таком положении. Не говоря уже о его жене.

— Что вы хотите этим сказать?

— Ничего такого, о чем вы сами не задумаетесь через несколько лет. Но тогда уже будет слишком поздно.

Она чуть повернула голову, будто пытаясь его лучше понять.

— Я просто хочу знать — вы этого хотите? Суда? Тюрьмы? Вы получили назад свою дочь. Может, есть какой-то другой выход…

— Другой выход?

— Спрэгг потерял интерес к этому делу, как только его бредовая версия насчет убийства лопнула. И раз дело будет разбираться в Партагезе, у меня есть определенная свобода действий. Не исключено, что и капитан Хэзлак сможет замолвить за Шербурна слово в Маячной службе. Если, конечно, вы тоже не станете настаивать на суровом наказании и попросите о снисхождении…

Лицо Ханны вновь залила краска, и она резко вскочила. Слова, которые годами накапливались у нее в душе втайне от нее самой, вдруг выплеснулись наружу:

— Я сыта по горло! Я сыта по горло тем, что мной все командуют и вмешиваются в мою жизнь, разрушая ее по своей прихоти! Вы понятия не имеете, каково это быть на моем месте, сержант Наккей! Как вы смеете являться в мой дом с такими предложениями?! Как вы смеете?!

— Я вовсе не хотел…

— Дайте мне договорить! С меня довольно! Слышите?! — Ханна уже кричала. — Никто больше не посмеет указывать мне, как поступать! Сначала отец считал, что лучше меня знает, за кого мне выходить замуж, потом весь проклятый город набросился на бедного Фрэнка как толпа дикарей! Затем Гвен уговаривает отдать Грейс обратно Изабель Грейсмарк, и я соглашаюсь! Я практически соглашаюсь! И не смотрите с таким изумлением — вы не знаете всего, что здесь происходит! А теперь еще выясняется, что эта женщина лгала мне в лицо! Да как вы смеете?! Как вы смеете предлагать мне снова плясать под чужую дудку?! — Она выпрямилась. — Убирайтесь из моего дома! Немедленно! Пока я… — она схватила хрустальную вазу — первое, что попалось под руку, — не запустила в вас этим!

Наккей замешкался, поднимаясь, и ваза угодила ему в плечо и, упав на пол, разлетелась на мелкие кусочки.

Ханна замерла, шокированная своей выходкой, и в ужасе смотрела на полицейского, будто спрашивая, не привиделось ли ей все это.

Наккей стоял не шевелясь. На ветру развевалась занавеска. В оконную сетку, громко жужжа, билась толстая муха. Глухо звякнул осколок, отлетевший в сторону и только сейчас упавший на пол.

После долгой паузы Наккей поинтересовался:

— Вам стало легче?

Ханна смотрела на него, открыв рот. Она никогда в жизни не поднимала ни на кого руку. И очень редко кричала. А с полицейским такое вообще произошло впервые.

— В меня бросали предметы и похуже.

Ханна потупила взор:

— Прошу меня извинить.

Сержант наклонился, поднял несколько осколков покрупнее и положил на стол.

— Как бы малышка не порезала ногу.

— Она на реке с дедушкой, — пробормотала Ханна и, махнув рукой на осколки, пролепетала, так и не закончив фразы: — Вообще-то я не…

— Я знаю, сколько вам пришлось пережить. Хорошо хоть, что вы запустили вазой в меня, а не в сержанта Спрэгга. — Он чуть заметно улыбнулся.

— Я не имела права говорить в таком тоне.

— Такое случается. Причем с людьми, у которых для этого куда меньше причин, чем у вас. Мы не всегда способны контролировать свои действия. Иначе я бы точно был безработным. — Он забрал свою шляпу. — Я ухожу и надеюсь, что вы подумаете над моими словами. Времени осталось совсем мало. Когда приедет судья и отправит их в Албани, я уже ничем не смогу помочь.

Он вышел на улицу, где яркое солнце выжигало с неба последние тучки на востоке.

Ханна, действуя скорее машинально, взяла совок и веник и начала убирать осколки, стараясь не пропустить самых мелких. Потом отнесла совок на кухню, высыпала собранные осколки на газету, аккуратно завернула и вынесла в мусорный бак на улице. Ей вспомнилось сказание об Аврааме, когда Бог послал ему страшное испытание, велев принести в жертву самое дорогое — своего сына Исаака. И только когда отец уже занес над сыном нож, Бог позволил ему заколоть вместо сына агнца. У нее по-прежнему была дочь.

Ханна уже собиралась вернуться в дом, и тут ее взгляд упал на кусты крыжовника, напомнившие тот ужасный день, когда возвращенная домой Грейс спряталась в них и не желала вылезать.

Ханна опустилась на колени и горько заплакала. И ей вдруг припомнился один разговор с Фрэнком.

— Как? Как тебе удается со всем этим справляться, милый? — спросила она мужа. — Жизнь так часто обходилась с тобой жестоко, а ты никогда не падаешь духом. В чем тут секрет?

— Все дело в выборе, — пояснил он. — Я могу остаться в прошлом и отравить себе существование ненавистью к людям за то, что они сделали, как поступил мой отец, или же простить их и больше о них не вспоминать.

— Но это так трудно!

Он улыбнулся своей удивительной улыбкой:

— Нет, моя радость, наоборот, это намного легче. Тебе надо простить всего один-единственный раз. А ненависть нужно подпитывать постоянно, изо дня в день. Нужно все время помнить все плохое, что было сделано. — Он засмеялся и сделал вид, что вытирает пот со лба. — Мне пришлось бы составить очень и очень длинный список, чтобы не забыть никого, кто заслуживает моей ненависти. Вот тогда это было бы ненавистью, достойной настоящего тевтона! Нет, милая, — он снова стал серьезным, — у нас всегда есть выбор. Всегда!

Ханна легла на траву животом вниз, чувствуя, как солнце вытягивает из нее последние силы. Вконец измученная и уже не замечая ни жужжащих пчел, ни запаха одуванчиков, ни колких кончиков отросшей травы, она забылась во сне.

Хотя камера и одежда уже высохли, а вчерашняя встреча с женой осталась только в памяти, Том по-прежнему ощущал на себе прикосновение мокрой кожи Изабель. Ему одновременно хотелось, чтобы случившееся оказалось и реальностью, и миражом. Если это реальность, то его Иззи вернулась к нему, о чем он и молился. А если мираж, то она по-прежнему в безопасности и ей не грозит тюрьма. Разрываясь между тревогой и утешением, он задался вопросом, суждено ли ему вновь ощутить ее прикосновение.