Когда в августе 1942 г. Сталин назвал англичан «трусами», Черчилль не стал спорить, не возразил, что англичане сражались в одиночку в час заключения советско-германского пакта и после капитуляции Франции. Об этом он уже напоминал Майскому. Черчилль предпочел убедить Идена, что из-за невозможности высадки у англичан есть только один способ успокоить Сталина: обязательство не пересматривать польские границы на востоке — в чем он уже заверил Советский Союз, подписывая с Молотовым пакт о дружбе на двадцать лет между Великобританией и СССР, включавший в себя обещание не подписывать сепаратный мир (26 мая 1942 г.).
Вступление в войну США, которого Черчилль столь горячо желал, заставило его, однако, несколько пересмотреть свою позицию. Чтобы в Вашингтоне не одержала победу «тихоокеанская стратегия» (Pacific Strategy), а, наоборот, получила приоритет борьба с Германией, ему требовался план наступательной операции, достаточно убедительной, чтобы преодолеть тягу американцев к войне в Тихом океане. Однако падение Тобрука в июне 1942 г. служило плохим предзнаменованием для десанта на севере Средиземноморья, где находилась большая часть британских сил. Фронтальная же операция во Франции, за которую ратовал адмирал Кинг, казалась совершенно нереальной. Американцев же не интересовало, насколько велика мощь вермахта. Рузвельт был уверен, что Черчилль упорно отказывается от высадки на атлантическом побережье или в Ла-Манше, чтобы сохранить путь в Индию, оставаясь хозяином на средиземноморской сцене. А Черчилль не ошибался, полагая, что американцы хотят положить конец британскому колониальному владычеству, в частности в Индии.
Выбор в пользу операции «Гимнаст», вскоре переименованной в «Факел», — высадки союзников в Северной Африке — стал, если все взвесить, победой для Черчилля. Американцы собирались теперь воевать в Северной Африке, а не на Тихом океане. Но за этот успех пришлось дорого заплатить. Даже если Маршалл и готовил на всякий случай высадку в Западной Европе, в любом случае весь риск, связанный с операцией, приходился на долю англичан, поскольку их морские силы были сосредоточены в основном именно в этих регионах. На их счастье, к назначенной дате фортуна улыбнулась англичанам при Эль-Аламейне.
В августе 1942 г., объявляя Сталину о плане высадки в Северной Африке «Факел», Черчилль был поражен точностью оценки и стратегической прозорливостью собеседника: «Он мгновенно уловил все стратегические преимущества “Факела” и перечислил четыре главных довода в его пользу: сначала он ударит по Ром мелю с тыла, затем позволит отделаться от Испании, вызовет конфликт между французами и немцами во Франции и, наконец, подставит Италию под прямой военный удар. Воистину такой замечательный анализ произвел на меня впечатление. Он показывал способность русского диктатора усваивать любую новую военную информацию. Мало кто смог бы за несколько минут вычленить основные детали, на изучение и систематизацию которых мы потратили столько времени. Он же вмиг все понял»{346}.
Черчилль позабыл упомянуть в мемуарах, что эта встреча в августе 1942 г. началась плохо: Сталин устроил ему разнос как из-за прекращения поставок через Северное море ввиду потерь, вызванных атаками немецких подлодок, так и по поводу выбранного места проведения десантной операции — Северной Африки.
Черчилль стерпел унижение. На следующий день он добросовестно и терпеливо объяснял, насколько трудно рисковать жизнью 150 тыс. солдат при фронтальной операции, однако пообещал в ближайшие дни сделать попытку (ею стала неудачная высадка в Дьеппе). Величина вероятных потерь Сталина ничуть не взволновала. Но искренний тон Черчилля изменил его настроение. «Ваш тон для меня важнее, чем суть того, что вы мне говорите…» — сказал он Черчиллю. Черчилль уехал довольный тем, что ему удался личный контакт со Сталиным.
После наметившей высадку на Западе на май 1944 г. трехсторонней встречи в Тегеране в ноябре 1943 г. Черчилль захотел снова пообщаться со Сталиным вдвоем до предусмотренной в Ялте трехсторонней конференции. Сложились совершенно новые обстоятельства: высадка в Нормандии уже произошла, Париж был освобожден, на востоке Красная армия дошла до венгерских границ, а немецкие гарнизоны в Прибалтике оказались в окружении. «Коммунизм поднимал голову в грохоте пушек за советской линией фронта, — писал Черчилль. — Россия становилась искупительницей, а коммунизм — евангелием, который она несла миру».
Шел сентябрь 1944 г., и Черчилль настаивал на встрече со Сталиным один на один. Он хотел предотвратить сговор, зарождавшийся, как он предчувствовал, между Рузвельтом и Сталиным.
Момент он выбрал правильно, так как Рузвельт не смог бы даже попытаться его сопровождать: американский президент вынужден был присутствовать на своих перевыборах, назначенных на 4 ноября, соперничая с Дьюи.
В письме с предложением о встрече 27 сентября 1944 г. Черчилль обещал Сталину пользоваться любым случаем, чтобы повторять в палате общин, что «именно русская армия сломала немецкую военную машину и до сих пор сковывает основные силы врага на фронте»{347}.
Историкам времен «холодной войны» явно не хотелось признавать это свидетельство. Да и более поздние авторы вторят их молчанию.
«Для меня праздник — вернуться в Москву в условиях более благоприятных, чем в августе 1942 г.», — уверял Черчилль. Видимо, Рузвельт догадывался о подноготной этого праздника. Он телеграфировал Сталину, что Соединенные Штаты не будут себя считать связанными любым решением, принятым без них, «поскольку в данное время нет такой проблемы… которая не касалась бы Соединенных Штатов». Он предложил Черчиллю привлечь к участию в разговоре Гарримана. Сам Сталин задавался вопросом о причинах просьбы о личной встрече с глазу на глаз. Ввиду реакции Рузвельта он организовал эту встречу у Молотова. Черчилль, тем не менее, устроил так, чтобы все-таки переговорить со Сталиным один на один{348}.
Именно в ходе этого разговора, пересказанного в его мемуарах, Черчилль нацарапал на бумаге схему «раздела» Европы: «В Румынии доля России составит 90%, доля других — 10%; в Греции доля Великобритании — 90% (по согласованию с США); в Югославии — 50% на 50%; в Венгрии — 50% на 50%; в Болгарии — России 75%, другим — 25%».
«Я придвинул бумагу к Сталину, — рассказывает он, — которому ее перевели. Повисла недолгая пауза. Затем Сталин взял свой синий карандаш, начертал на листке жирную линию в знак одобрения и отдал бумагу мне. Все было решено за меньшее время, чем понадобилось, чтобы ее написать. […] Тогда я ему сказал: “Не будет ли выглядеть немного циничным, что мы вроде как решили судьбу миллионов человеческих существ таким кавалерийским наскоком? Сожжем эту бумагу”. — “Нет, — сказал Сталин. — Сохраните ее”»{349}.
Таким образом, вопреки легенде, беспрестанно повторявшейся, пока она не стала «исторической правдой», Европа была разделена на зоны влияния не в Ялте, а в Москве несколькими месяцами ранее. И с инициативой раздела выступил Черчилль, а не Сталин. Рузвельта же в США и в Центральной Европе обвинили в том, что он под этим подписался.
Чтобы оповестить Рузвельта о таком демарше и более-менее объясниться, Черчилль написал ему тогда очень длинное письмо{350}, которое так и не отправил.
Как можно заметить, при этом разделе мира речь не шла о Польше — объекте перманентных дискуссий как о ее границах, так и о составе ее будущего правительства. Миколайчик казался непреклонным. Он был тогда в Москве. «Вы — упрямцы и хотите опрокинуть Европу», — сказал ему Черчилль{351}.
Но люди из Люблинского комитета произвели на Черчилля отталкивающее впечатление, особенно когда их президент Берут заявил, «что во имя и от имени Польши он требует отдать Львов России». По мнению Черчилля, лондонским и люблинским правителям следовало встретиться и составить коалиционное правительство. В принципе, Сталин и Молотов с ним соглашались при условии, что лондонские поляки будут в меньшинстве. «Гноящаяся рана», — прокомментировал Черчилль.
Обоюдная непреклонность, которая ввиду военной ситуации (советская армия стояла у ворот Польши) привела бы к захвату власти правительством квислинговского типа, проявилась и несколькими месяцами позже в Ялте: к этому времени Миколайчик был вынужден уйти в отставку из-за того, что предложил коллегам-министрам в Лондоне переговоры с Люблинским комитетом. В Ялте союзники договорились, что в Польше будут проведены свободные выборы, при этом она потеряет свои территории на востоке, чтобы обрести другие земли на западе. Сразу после этого Черчилль встретил генерала Андерса. Произошел взрыв.
«Вы недовольны результатами Ялтинской конференции?» — спросил по-французски Черчилль генерала Андерса 21 февраля 1945 г.
