«Вы недовольны результатами Ялтинской конференции?» — спросил по-французски Черчилль генерала Андерса 21 февраля 1945 г.
«Недоволен — не то слово! — воскликнул Андерс. — Я нахожу, что приключилось большое несчастье. Польская нация не заслуживает, чтобы с ней так обращались, и мы, сражавшиеся, никак не были к этому готовы. В этой войне Польша первой пролила свою кровь… Она понесла огромные потери. Она была связана с Великобританией с самого начала и в самые трудные моменты оставалась с ней. За границей мы совершили выдающиеся военные подвиги — и в воздухе, и на земле, и на море. В Польше наше движение сопротивления против немцев было самым значительным из всех. И что сегодня мы, командиры, скажем своим солдатам? Советская Россия — верный союзник Германии вплоть до 1941 г. — отнимает у нас половину наших территорий и хочет установить собственную власть в оставшейся Польше. Мы по опыту знаем, к чему это ведет…»
Черчилль разозлился: «Все это произошло по вашей вине! Я вам давным-давно советовал решить этот вопрос с Советской Россией, оставив ей территории, расположенные к востоку от линии Керзона[37]. Если бы вы меня послушали, то дело приняло бы совершенно иной оборот. Мы никогда не гарантировали восточную границу. Мы сами располагаем достаточными войсками и вовсе не нуждаемся в вашей помощи. Можете отвести ваши дивизии, обойдемся и без вас»{352}.
Такие слова могли бы вызвать вполне справедливое негодование поляков — действительно, если история и признала выпавшие на их долю страдания, то не воздала должное активному участию их сил в деле освобождения Европы, в частности во время итальянской кампании.
Далее Черчилль объяснил, что вопрос о границах будет изучен на мирной конференции, что Польша получит щедрую компенсацию на западе, Восточную Пруссию и т. д. Касательно будущего правительства Андерс заметил, что предпочел бы, чтобы оно состояло исключительно из членов Люблинского комитета[38]. Тогда поляки отчетливо увидят, что это не настоящее правительство.
Черчилль покинул Ялту довольно удрученным.
Сговор, который он предчувствовал и заметил между Рузвельтом и Сталиным, проявился еще раз, когда, например, они оба сопротивлялись настояниям Черчилля, чтобы Франция участвовала в оккупации Германии. Конечно, в конце концов, он все же одержал победу, «сражаясь, словно лев». Но в тот самый момент, когда Черчилль писал Идену что «его единственной надеждой для мира было согласие в Тройке», он прекрасно чувствовал, что «мир собирается разделиться надвое между США и СССР, и планетарная роль Великобритании подойдет, следовательно, к концу..»{353}
Уже по дороге из Ялты первый сигнал подтвердил правильность его прогнозов.
Не поставив Черчилля в известность, как свидетельствует их переписка, Рузвельт затеял в Каире встречу с аравийским королем Ибн Саудом, зная, какие богатства таит в себе эта страна. Американский президент намеревался обеспечить монополию США на эксплуатацию нефтяных месторождений. Именно тогда была основана компания «Арамко». Итак, США вторгались в регионы, которые Великобритания считала своими заповедными зонами, да еще каким образом!..
Черчилля не позвали на египетские переговоры, проходившие на борту крейсера «Куинси». Тем не менее он все-таки добился приглашения туда, хоть и знал о враждебности аравийского короля к англичанам. С ним произошла анекдотическая история: на фоне подарков Ибн Сауда (мечей, инкрустированных алмазами, для Черчилля с Иденом и жемчужных ожерелий для их жен) коробочка духов за 100 фунтов стерлингов, преподнесенная Черчиллем королю Аравии, имела жалкий вид; тогда Черчилль доверительно поведал Ибн Сауду, что коробочка призвана скрасить королю ожидание «роллс-ройса» последней модели, который будет ему предложен сразу по выходе. На самом деле автомобиль предназначался английской королеве, и Черчиллю пришлось по этому поводу объясняться, а затем купить для ее величества другой «роллс-ройс»… на алмазы Ибн Сауда{354}.
С точки зрения Рузвельта{355}
Покидая Ялту, Рузвельт заметил своему советнику Адольфу Берли — одному из трех членов его «мозгового треста»: «Адольф, я не сказал, что результат хорош. Я сказал, что он — лучшее из того, чего я мог добиться»{356}.
Безусловно, судилище, которое ему устроили потом, — якобы он слишком много уступил Сталину — не имело под собой оснований: идея раздела Европы на зоны влияния принадлежала Черчиллю, а не Рузвельту и не Сталину, и в действительности Советы уже оккупировали Центральную Европу и Польшу, когда проходила Ялтинская конференция. «Единственная практичная позиция, — считал Рузвельт, — использовать все возможное влияние, чтобы улучшить ситуацию». Он, правда, допустил создание польского правительства, не враждебного к СССР, а после того, как советская сторона согласилась на организацию этим правительством выборов, которые будут проходить под наблюдением послов «Большой тройки», позволил Сталину отвергнуть принцип контроля. Вот это настоящая уступка.
Дело в том, что еще задолго до Тегеранской и Ялтинской конференций Рузвельт был поражен способностью СССР вести войну, сопротивляться немцам. Это оставило в его душе глубокий след, так же как поражение французов в 1940 г., из которого он сделал совсем не радужные заключения относительно будущности Франции. Кроме того, хотя в США коммунизм воспрещался, вашингтонское правительство с 1918 г. никогда не относилось к Советам так враждебно и агрессивно, как англичане и французы. Конечно, американцы тоже участвовали в иностранной интервенции против большевистской революции 1917 г., но, скорее, с целью контролировать и пресекать действия японцев в Сибири, чем поддерживать борьбу белых контрреволюционеров. Американцы больше других оказывали России гуманитарную помощь в начале 1920-х гг. во время эпидемии тифа. А после нападения Германии на СССР в 1941 г. американцы и Рузвельт, недооценивая мощь вермахта, питали разного рода подозрения в отношении Черчилля, проявлявшего сдержанность, а то и откровенно противившегося «преждевременной» и «чрезмерной» помощи Советскому Союзу.
В предыдущие годы в США даже вне рамок американского левого крыла возникло просоветское течение, одним из вдохновителей которого стал бывший посол Дэвис. Книга Дэвиса «Миссия в Москву» (1942) легла в основу фильма, снятого в 1943 г. В нем оправдывались процессы над Бухариным, Радеком, Зиновьевым и другими, а также предполагалось, что советская страна становится демократической. Другая картина, «Северная звезда» Льюиса Майлстоуна и Лилиан Хеллман, изображала СССР до немецкого вторжения неким земным раем, очень напоминавшим американский Средний Запад. Рузвельт поощрял создание таких фильмов.
Решение Сталина распустить Коминтерн 19 мая 1943 г., в то время, когда стоял вопрос о встрече между Рузвельтом, Сталиным и Черчиллем в Тегеране, произвело благоприятное впечатление на американского президента.
Как мы видели, причин так поступить у Сталина было много. Вот уже два года он вынашивал эту идею. 20 апреля 1941 г., ссылаясь на тот факт, что американским коммунистам пришлось отколоться от Коминтерна, чтобы не попасть под удар «Акта Вурхиса», требовавшего прозрачности организаций, связанных с иностранными государствами, Сталин сказал Димитрову: «Вы теряете коммунистические партии. Но это не так плохо, пусть лучше развиваются независимо и таким образом усиливаются. […] Потом интернациональную организацию восстановят». Эти слова прозвучали после того, как победы немцев на Западе положили конец существованию ряда западных компартий{357}.
Через месяц немецкая агрессия отвлекла Сталина от его замысла, который снова вернулся в повестку дня, когда встал вопрос о трехсторонней встрече Сталина с Рузвельтом и Черчиллем. К тому же Уильям Буллитт дал знать Сталину, что роспуск Коммунистического Интернационала станет для Рузвельта доказательством доброй воли с его стороны{358}. Поскольку Коминтерн дышал на ладан, Сталину не составило большого труда убедить Димитрова, Тореза, Долорес Ибаррури, Ульбрихта и других в необходимости такого самоубийства. Восемьдесят американских газет приветствовали это решение, прибавившее Рузвельту уверенности насчет будущего интернационалистской политики Сталина: казалось, он собирался положить ей конец.
По возвращении из Тегерана, рассказывал посол Польши в Вашингтоне Ян Цехановский, Рузвельт старательно избегал вопросов по поводу радушия, с которым Сталин встретил его в американском посольстве. Это крайне раздражало тех американцев и поляков, что ожидали осуждения или, по крайней мере, критики диктатора и его режима. Сталин главным образом вел с Рузвельтом примирительные речи о Финляндии, даже о будущем прибалтийских стран. «Я полностью доверяю финскому президенту Паасикиви, — сказал Сталин, — хотя он и не коммунист, а всего лишь демократ… Ах, если бы мы только смогли найти польского Паасикиви, все было бы гораздо проще»{359}. По словам генерала Арнольда, Сталин сумел «произвести на Рузвельта впечатление подлинного демократа». И Рузвельт отвечал ему симпатией со своей стороны. Проникнувшись к Сталину доверием, он подозревал, что Черчилль ставит палки в колеса зарождавшейся дружбе между Америкой и СССР.
