Это был пони одного из персов, убитых Руфью. На нем было седло. Отогнанный ночной бурей, он вернулся, привлекаемый инстинктивным стремлением оказаться под защитой человека.
– Удача! – сказал Дик.
Он занялся пони, снял седло, принялся растирать животное.
31. ШЛАК!
Ночью мы спали хорошо. Проснувшись, обнаружили, что буря еще усилилась: ветер ревел, и шел такой сильный дождь, что было невозможно идти к пропасти. Мы дважды пытались, но гладкая дорога превратилась в поток, и, промокнув, несмотря на плащи, до нитки, мы отказались от попыток. Руфь и Дрейк уединились в одной из комнат дома; они были поглощены собой, и мы им не навязывались. Весь день шел дождь.
Вечером мы доели последние припасы Вентнора. Руфь, по-видимому, забыла Норалу; она о ней больше не говорила.
– Мартин, – спросила она, – нельзя ли нам завтра выйти? Я хочу уйти отсюда. Хочу вернуться в наш мир.
– Двинемся, как только кончится буря, Руфь, – ответил он. – Сестренка, я тоже хочу, чтоб ты быстрей вернулась.
На следующее утро буря прекратилась. Мы проснулись на рассвете. Утро яркое и ясное. Молча торопливо позавтракали. Седельные мешки были упакованы и привязаны к пони. Там было и то немногое, что мы могли унести их дома Норалы: лакированные кожаные доспехи, пара плащей, сандалии, гребень с драгоценностями. Руфь и Дрейк по бокам пони, мы с Вентнором впереди – начали мы свой путь к пропасти.
– Вероятно, придется возвращаться, Уолтер, – сказал Вентнор. – Не думаю, что нам удастся пройти.
Я указал. Мы еще совсем недалеко отошли от дома. Там, где между вертикальными утесами висела завеса, теперь виднелось большое рваное отверстие.
Дорога, которая раньше вела через утесы, теперь была перегорожена тысячефутовым барьером. Над ним и за ним в хрустально чистом воздухе я ясно видел противоположную стену.
– Мы можем тут подняться, – сказал Вентнор. Мы достигли подножия барьера. Тут обрушилась лавина, баррикада из обломков скал, камней, булыжников. Мы начали подниматься, добрались до вершины, увидели долину.
Впервые мы увидели эту долину как сверкающее море, пронизанное лесом молний, усеянное гигантскими пламенными знаменами; видели ее без огненных туманов, как огромную плиту, покрытую чистописанием бога математики; видели ее полной металлическими существами с колоссальным иероглифом посреди – живым Городом; видели ее как светящееся озеро, над которым повисли загадочные солнца, озеро желтого пламени, на которое падал ливень сверкающих частиц, а в самом озере воздвигались острова-башни, выбрасывающие потоки огней; видели среди всего этого женщину-богиню, наполовину земную, наполовину из неведомого мира, погрузившуюся в живую могилу, умирающую могилу, в пламенеющую загадку; видели крестообразного металлического Сатану, мрачно пламенеющего кристаллического Иуду, предающего… самого себя.
Там, где мы видели невообразимое, бесконечно, необъяснимое… теперь там был только… шлак!
Аметистовое кольцо, от которого струилась светящаяся завеса, растрескалось и почернело; как угольная лента, как траурная корона, опоясывало оно пропасть. Завеса исчезла. Дно долины потрескалось и почернело. Рисунок, иероглифы исчезли. Сколько хватал глаз, расстилалось море шлака, черное, застывшее, мертвое.
Тут и там поднимались черные холмы, огромные столбы, наклоненные и изогнутые, словно это застыл поток лавы. Особенно тесно эти столбы теснились вокруг огромной центральной насыпи. Все, что осталось от сражающихся металлических существ. А насыпь – это само металлическое чудовище.
Где-то здесь прах Норалы, в урне металлического императора!
И от одного края пропасти до другого, на всех этих разбитых берегах, на застывших волнах и холмах, на почерневших искаженных столбах и башнях, – всюду только шлак.
Я ожидал катастрофу, понимал, что увижу трагедию, но никогда не приходилось мне видеть картину такого опустошения и ужаса.
– Выгорело! – прошептал Дрейк. – Короткое замыкание, и все выгорело! Как динамо, как электричество!
– Судьба! – сказал Вентнор. – Судьба! Пока еще не пробил час человечества, оно еще не должно отказаться от своего мира. Судьба!
Мы начали пробираться в долину. Весь день и часть следующего мы искали выхода из пропасти.
Все стало невероятно хрупким. Поверхности гладких металлических тел, в которых когда-то светилось множество глаз, ломались при малейшем прикосновении. Очень скоро ветер и дождь превратят их в пыль и развеют.
Становилось все очевиднее, что теория катастрофы, предложенная Дрейком, справедлива. Чудовище представляло собой огромную динамомашину. Оно жило, приводилось в движение магнетизмом, электричеством.
Энергия, которой его снабжали конусы, явно родственна электромагнитной.
Высвободившись в катастрофе, эта энергия создала магнитное поле невероятной мощности, разрядилась в необыкновенно сильном электрическом разряде.
И сожгла металлическое чудовище, произошло короткое замыкание, и все перегорело.
Но что привело к катастрофе? Что заставило металлическое чудовище обратиться против себя? Какая дисгармония вкралась в этот совершенный порядок и привела в действие механизм уничтожения?
Мы можем только догадываться. Разрушительным агентом послужила фигура, которую я назвал Хранителем, в этом не было сомнения. В загадочном механизме, который, будучи многими, оставался одним и сохранял руководство всеми своими частями на протяжении многих миль, – в этом механизме у Хранителя было свое место, свои функции и обязанности.
И у удивительного диска тоже. Концентрированная сила, явное господство над другими заставило нас назвать его императором.
И разве не назвала Норала это диск правителем?
Они были очень важной частью организма металлического чудовища. Они представляли удивительный закон, которому повиновались и сами.
Что-то от того загадочного закона, который Метерлинк назвал духом улья.
Может быть, в Хранителе конусов, страже и инженере этого механизма, проявилось честолюбие?
И он захотел свергнуть диск, занять его место, место правителя?
Как иначе объяснить конфликт между ними? Мы почувствовали его, когда диск вырвал нас из тисков Хранителя в ночь накануне оргии кормления.
Как иначе объяснить поединок в зале конусов, который послужил сигналом к окончательной катастрофе?
Как объяснить борьбу кубов, подчинявшихся Хранителю, с шарами и пирамидами, оставшимися верными диску?
Мы с Вентнором обсудили это.
– Мир, – говорил он, – это сцена борьбы. Воздух, и море, и земля, и все живущее в них должны бороться за существование. Не Марс, а Земля – планета войны. Мне кажется, что магнитные течения, нервные ткани нашей планеты, служили пищей этому чудовищу.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
