Разумеется, эта комната, как и все остальные помещения дворца, выстроена из камня и дерева. Но возникает ощущение, что находишься в походном монгольском шатре… Только разумеется, здесь уютнее, много роскоши: шкуры, меха, пестрые тканые ковры на полу, стенах и даже на потолке. На деревянных лавках, расставленных радиусами, лежат колчаны со стрелами, луки, связки трав; стоят горшки и другая утварь. От очага исходит приятное тепло, пахнет травами и кожей…
«Вот настоящее жилье монгола, – думала Беатриче. – Сидя в этой уютной юрте, забываешь, что ты во дворце императора. Ни одного лишнего украшения, каждый предмет имеет свое назначение. И все отличаются редкой красотой и изяществом – истинные произведения искусства. Глядя на них, нетрудно представить, что все эти вещи можно быстро упаковать и, погрузив на лошадей, перевезти в другое место».
Нелегко, видно, Хубилаю привыкать к оседлому образу существования, проводить дни в утомительных протокольных делах и дворцовых ритуалах. Иначе зачем сооружать такую «юрту» – ведь она напоминает ему о кочевой жизни в бескрайней степи?
Монголы испокон веков были кочевниками. И, вероятно, в глубине души Хубилай таким и остался, тоскует по прежней жизни – в седле. А если так, что заставило его создавать свою необозримую империю, обременять себя государственными заботами, строить такой город, как Тайту? Ускакал бы на лошади в бескрайнюю степь и жил бы там, как жили до него многие поколения монголов…
Мужчины, закончив разговор, мирно сидели напротив друг друга и молча смотрели на огонь. Чувствовалось, однако, какое-то напряжение… Т'олуй потирает руки, переминается с ноги на ногу, то и дело бросая на отца вопросительные, нетерпеливые взгляды. Хубилай наконец внял немым просьбам сына.
– Еще раз благодарю вас, что исполнили мою просьбу и поспешили ко мне в столь ранний час, – начал он. – Ну что ж, после взаимных уверений в дружбе и благих намерениях мы можем обсудить то, ради чего я вас сюда позвал.
Его слова звучали так торжественно и серьезно, что Беатриче невольно выпрямила спину.
– В чем бы ни состояла твоя просьба, мой господин и повелитель, мой брат, я всей душой отнесусь к ней и – да помогут мне боги! – исполню ее! – Джинким приложил правую руку к груди и поклонился.
– Спасибо тебе, Джинким, брат мой, за твои слова и твою верность! – произнес Хубилай. – Но на этот раз не в твоих силах помочь мне. Сегодня я хочу обратиться с просьбой к Беатриче, женщине Страны заходящего солнца.
Беатриче испугалась – чего, о боже, хочет от нее хан?..
– До моих ушей дошли слухи о твоих успехах. Рассказывают, ты владеешь удивительным искусством врачевания. Ты спасла жизнь человеку, которого китайцы уже обрекли на смерть.
Беатриче бросила взгляд на Толуя: неотрывно смотря на свои руки, он залился румянцем. Несомненно, это он рассказал Хубилаю о случае с Янг Вусуном. Но что нужно хану от нее?.. Не намерен ли он взять ее в очередной поход, чтобы она спасала его раненых воинов?
– Ты должна благодарить богов за тот дар, которым они наградили тебя.
Беатриче смутилась и почувствовала, что краснеет.
– Это всего лишь… Ну да… я имею в виду… – Хоть бы что-нибудь умное пришло в голову. – Ничего особенного, любой на моем месте сделал бы то же самое.
«Просто мне повезло, – добавила она мысленно. – Если бы легкое не закрылось само по себе, я бы не справилась с пневмотораксом и сейчас мне не говорили бы о моих успехах».
Хубилай повел бровью:
– Ты и правда считаешь, что любой другой на твоем месте сделал бы то же самое? Тогда тебе посчастливилось родиться в благословенной богами стране. Ибо в моей стране еще никто не совершил то, что легко удалось тебе. – Он приветливо улыбнулся. – Твоя скромность делает тебе честь. Все, что во благо моих подданных, служит и на мое благо. Кто спас моего человека – спасает мое царство.
«У нас это звучит иначе, – подумала Беатриче, – спасая жизнь одного человека, ты спасешь мир». Наверное, эту древнюю цитату из Талмуда Хубилай позаимствовал у еврейских купцов, живших при его дворе, – употребляет ее в весьма вольной и не слишком скромной интерпретации. Но справедливости ради следует признать: человек, который не видит себя центром Вселенной, вряд ли сумел бы управлять такой необъятной империей.
– Итак, – продолжал Хубилай, – я, хан и правитель царства китайцев и монголов, обязан тебе жизнью Янг Вусуна, старшего писаря и придворного летописца.
– Беатриче, прошу тебя, ты знаешь, что я… – начал было Толуй.
Хан тут же оборвал его:
– Молчи, сын мой.
– Но, отец, я только хотел…
– Знаю. Жди, когда тебе позволят говорить. Так повелось испокон веков. Помолчи, когда старшие разговаривают! – И строго посмотрел на сына.
Толуй умолк, но видно, как тяжело дается ему молчание.
– Прости его юношескую горячность, Беатриче, но то, что он увидел вчера, привело его в такой восторг, что ему не терпится выразить свое пожелание. Понимаю его пыл, и все-таки ему придется проявить еще немного терпения. – Хан снова улыбнулся Беатриче. – Но прежде, чем поговорить о Толуе и его мечте, позволь задать тебе один вопрос. Тому, что ты вчера сделала для писаря Янг Вусуна, учат всех врачей на твоей родине или это твой личный секрет?
– Нет, этому всех нас учат, – ответила Беатриче. Куда, собственно, клонит Хубилай? Она взглянула на Толуя и, кажется, сообразила, о чем речь.
Хубилай расплылся в улыбке, и Беатриче поняла: серьезно рассчитывает, что она не откажет в его просьбе.
– Коли так, я спрашиваю тебя, как того хочет мой сын: готова ли ты взять моего сына в ученики, сделать его мастером своего дела, научить его целительству и передать ему свои знания?
Хотя Беатриче и ожидала услышать что-то в этом роде, но слова хана прозвучали как некий сюрприз. Учить ханского сына – большая честь. Слишком большая для чужеземки, как она. К тому же это не такое уж безопасное дело. Толуй допустит ошибку – а отвечать придется ей, его наставнице. Но отказать в просьбе хану – все равно что осквернить святыню. А самое главное – сам Толуй: юноша смотрит на нее с такой надеждой, благоговением, восторгом, что остается лишь одно – согласиться.
– Я с радостью возьму Толуя в ученики. Это для меня большая честь.
Толуй сиял – казалось, он готов обнять всех: отца, дядю, Беатриче, а заодно и весь остальной мир…
– Твое согласие наполнило радостью мое сердце правителя, а еще более отца, – ответил Хубилай. – Что ты на это скажешь, сын мой?
– Спасибо! Большое спасибо, я… – Толуй заикался от волнения. – Я так мечтал об этом и… не знаю, что сказать…
