Когда же мы, оставив у шлюпок для их охраны нескольких матросов, поднялись по склону холма к разрушенной деревне, на нас из-за разбитого ядрами деревянного частокола напало около сотни туземных воинов, которых до этого мы не видели. Мы по команде лейтенанта дали залп из ружей. Несколько туземцев упало, но гром выстрелов и облако дыма внесли сумятицу в их ряды, и они остановились. Казалось, мы спасены. Но вперед выскочил расписанный татуировкой высокий воин, и, бешено крутя над головой веревку с привязанным к ней камнем, с боевым кличем бросился на нас, увлекая своим порывом всех остальных. Это было страшное оружие — мэр, которым новозеландцы, словно шутя, раскалывают головы противников, как орехи.
Времени на перезарядку ружей не было, и мы, дрогнув, побежали вниз по склону холма к спасительным шлюпкам. Но туземцы были более ловкими, чем мы, и вскоре стали настигать нас. Один за другим падали матросы с проломленными головами. Неожиданно я оступился, и дикая боль пронзила лодыжку правой ноги. Кубарем прокатился несколько ярдов, и притих, притворившись мертвым. Толпа преследующих промчалась мимо, и появилась хоть какая-то надежда на спасение.
Робсон замолчал, переживая тягостные воспоминания. Потом каким-то отсутствующим взглядом посмотрел на Андрея Петровича и Осипа Макарыча, слушавших его, не перебивая, и продолжил:
— Вдруг загремели пушки, и по склону с воем застучали ядра. «Глупо спастись от погони и погибнуть от огня своего же брига!» — пронеслось в голове. Чуть приподняв голову от земли, я понял, в чем дело. Уничтожив отряд, туземцы кинулись к шлюпкам, но матросы, охранявшие их, уже отталкивались веслами от берега. Казалось, еще мгновение, и разъяренные воины настигнут их. Потому-то, спасая шлюпки и матросов, находящихся в них, капитан приказал открыть огонь из пушек. От грома пушек, воя ядер и предсмертных криков воинов, разрываемых на части, туземцы обезумели. Вначале они бросились к своим пирогам, но когда от них в разные стороны полетели обломки от попаданий пушечных ядер, кинулись врассыпную. «Молодец, мичман Памбург!» — шептал я запекшимися от жажды губами, благодаря артиллерийского офицера брига. А канониры, мстя за гибель своих товарищей, раз за разом посылали в сторону холма смертоносные ядра, хотя необходимости в этом уже и не было.
Что делать? Ждать, когда тебя подберут туземцы и тут же прикончат коротким ударом мэра по голове? Или, дождавшись темноты, постараться незамеченным уползти в темнеющие поблизости кусты? А дальше что? А дальше будет видно…
Когда солнце скрылось за горами, наступили сумерки, а потом сразу опустилась ночь. Правая лодыжка нестерпимо ныла, и ужасно хотелось пить. Где-то у вершины холма лаяли собаки. «Только вас и не хватало, сволочи!» Стараясь не шуметь, пополз в заранее выбранном направлении, помогая локтям левой ногой.
Вот и кусты. Срезал ножом, который, слава Богу, оказался в ножнах у пояса, длинный лист папоротника, и туго, корчась от боли, перемотал больную лодыжку. Вырезал из толстого стебля куста какое-то подобие костыля и попробовал идти. Вроде бы что-то получилось. Это приободрило. Но, по-прежнему, мучила жажда. Поиски хоть чего-нибудь, похожего на воду, оказались тщетными. Пришлось, опираясь на самодельный костыль, брести в сторону леса.
В лесу было душнее, но слух уловил еле слышное журчание. Вода! «Спокойно, спокойно, — сдерживал я сам себя. — Еще не хватало остаться совсем без ног». Вот и ручеек. Лег грудью на землю и жадно припал к воде… Нет на свете, наверное, ничего слаще, чем обыкновенная вода для измученного жаждой человека! «Теперь будем жить!» — твердо решил я.
Не так далеко раздались голоса туземцев, по-видимому, собиравших на склоне холма трупы убитых. Но больше всего беспокоил лай собак. «Сейчас, пока темно, пойду вверх вдоль ручья, а затем поверну на северо-восток и буду пробираться к проливу Кука, который видел на карте штурмана брига». Вот там-то, может быть, его когда-нибудь и подберет какой-нибудь из кораблей, изредка посещавших Новую Зеландию.
* * *
Уже начало смеркаться, и Андрей Петрович попросил вестового принести ужин в его каюту. При виде столовых приборов лицо Робсона просветлело, и в то же время на нем отразилось смущение. Ведь он уже лет десять не сидел за настоящим столом, да еще в компании джентльменов. Разве мог он, простой матрос, даже представить себе, что когда-нибудь будет беседовать с самим капитаном да еще в каюте джентльмена, одетого, правда, в простую куртку, но занимающего, судя по всему, еще более высокое положение. Когда он рассказывал о своей одиссее, то ушел в свои воспоминания, и как бы не замечал ни окружающих, ни обстановки вокруг себя, а сейчас, спустившись на грешную землю, прямо-таки оробел.
Но Андрей Петрович, заметив, конечно, изменение в поведении англичанина, не подал, однако, вида. Еще на верхней палубе Робсон предупредил, что туземцы вернутся на судно только следующим утром, и нужно было успеть не только выслушать исповедь матроса, что само по себе было очень важно, но и оговорить условия предложения, которое он собирался ему сделать. Так что после скромной трапезы он попросил Робсона продолжить рассказ о своих приключениях.
— Через много-много дней меня, отощавшего и еле-еле передвигавшегося, обнаружили во время охоты воины одной из деревень новозеландцев. Не зная, кто я и что со мной делать, они предложили своему вождю передать меня в качестве подарка главному вождю племени. Так я попал в эту деревню к вождю Рандоге.
Племена маори ведут беспрестанные войны друг с другом, поэтому у них очень ценятся сильные и смелые воины. И когда меня подкормили, а старуха окончательно залечила мою лодыжку какими-то припарками, Рандога решил сделать меня воином, так как я выделялся среди туземцев и ростом, и физическими данными. А процедура посвящения в воины заключалась в нанесении татуировки на груди, — и он с разрешения Андрея Петровича снял рубаху.
Вся его грудь была покрыта сложными узорами, как ковер.
— Это очень сложная процедура. А так как туземцы делали весь узор за один прием, то и очень болезненная. Поэтому четверо воинов крепко держали меня за руки и ноги. Едкая жидкость жгла раны, как раскаленное железо, и они сейчас же вспухали. Боль была столь нестерпимой, что я, стиснув зубы, еле сдерживал стоны.
Когда же все наконец-то было закончено, я почувствовал прикосновение мягкой влажной тряпочки к груди, смывающей кровь. Открыв глаза, увидел склоненное надо мной лицо девушки. Это была Эшти, дочь вождя, которая со временем стала моей женой.
— Почему же туземцы этого племени так благосклонно отнеслись к вам? — спросил Андрей Петрович.
