шерсть при мне осталась, и до могилы мне шкуру эту с себя не снять. Пойду к волкам. Только с матерью попрощаюсь.
Огнеяр встал и, не выпуская из рук священную рогатину, пошел из избы. Никто не пытался удержать его, никто не сказал ему ни слова. Стая знала своего вожака – своих решений он не менял. И каждый понимал, что́ заставило его решить именно так. Все они чувствовали враждебное отчуждение, которым был наполнен в Чуроборе самый воздух. Огнеяру было здесь нечем дышать.
Княгиня при виде сына ахнула и протянула к нему руки. Огнеяр сел на край ее лежанки и обнял мать; княгиня прижалась к нему и заплакала. Она тоже понимала, что божий суд ничего не решил и ничего не исправил, не заставил Чуробор признать в Огнеяре человека. Но княгиня не могла смириться с этим – ведь он ее сын, ей ли не знать, что он вовсе не зверь?
– Куда же ты пойдешь? – спросила она, без слов угадав его решение.
– К… к князю смолятинскому, к Скородуму пойду, – ответил Огнеяр. Прежде ложь и притворство никогда не приходили ему в голову, но сейчас он не решился сказать, что все люди на свете кажутся ему чужими. – Тебя только жалко. Не знаю, когда теперь увидимся.
– Не теперь, только не оставляй меня сейчас! – молила княгиня, цепляясь за него. – Я боюсь! Я за тебя боюсь, за себя боюсь! Я ее во сне вижу!
– Кого?
Княгиня не успела ответить. Пламя в очаге вдруг взвилось высоким багровым языком, волна нестерпимого жара прокатилась по горнице. Княгиня вскрикнула, крепче вцепилась в сына, а Огнеяр с силой оторвал от себя ее руки и встал, загораживая лежанку матери от очага и держа наперевес древко священной рогатины. Теперь на него пахнуло дыханием настоящего врага, и Огнеяр был почти рад, что может дать выход не растраченным за короткий поединок силам. Это был враг по нему. Багровое пламя полыхало прямо ему в лицо, и в нем он видел страшные голодные глаза смерти. Глаза Велы, снова пришедшей за его матерью. Нечеловеческий, жгучий и отталкивающий лик вырастал из пламени, тянулся к Добровзоре, хотел сожрать ее, последнюю женщину, которая видела в Огнеяре человека, чья любовь не давала ему стать зверем навсегда.
– Поди прочь, гадина! – Против воли Огнеяр отступал, закрывал лицо ладонью от палящего жара, вынести который не мог даже он. Но и теперь в нем не было страха – сожрет, так и пусть, знать, туда и дорога. Но ему, а не матери! – Не пущу! – волком рычал он, жалея, что у этого врага нет горла, в которое можно вцепиться. – Все равно не пущу! Ты до нее не доберешься! Пошла…
С трудом подняв тяжелые, непослушные руки, он ткнул вперед острием священной рогатины. Резкий вскрик потряс душу, минуя слух, по горнице разлился горелый смрад, багровое пламя опало. Жар отступил. Желтоватый огонь смирно полизывал березовые поленья. А на черном клинке рогатины в руках Огнеяра проступили таинственные знаки, схожие с теми, что он видел на старинном мече Скородума. Не сводя глаз с укрощенного пламени, Огнеяр медленно опустил рогатину, чувствуя тяжелое напряжение в руках, словно держал на весу столетний дуб. Такое быстрое окончание поединка не обрадовало, а только насторожило его. Он хорошо знал – Вела так просто не отступит.
– Все, мама, – сказал Огнеяр, снова поворачиваясь к княгине. – Она ушла. Больше не вернется.
Княгиня сидела на лежанке, прижав руки к груди и огромными глазами глядя на огонь. Ей не верилось, что после этого багрового жара хозяйка подземного мира все же отступилась от нее, испугавшись Сварожьего железа. Двадцать лет после рождения Огнеяра багровые глаза смерти смотрели на нее из каждого уголька, она боялась оставаться наедине с огнем. Но если и есть на всем свете кто-то, способный укротить жадное Подземное Пламя, то только он – его сын. Ее сын, которому сама она выбрала имя, заключившее в себе Ярость Огня.
– Она не вернется, – повторил Огнеяр. – Я ухожу – она больше не будет приходить к тебе, пока я буду далеко. Спи.
Он поцеловал мать и пошел к двери, опираясь на древко рогатины, как на посох. Княгиня протянула к нему руки.
– Но ты ведь вернешься? – тревожно спросила она.
Огнеяр обернулся, помолчал. Он не знал, что ответить, не знал, захочет ли вернуться, сможет ли. Но как сказать об этом матери? Его язык не поворачивался солгать – звери и боги не лгут.
– Да, – сказал он наконец. – Я вернусь, когда пойму, в каком из миров мое место. Двадцать лет я прожил с тобой, с народом моей матери. Должно быть, пришло время узнать получше и народ моего отца.
Княгиня тихо кивала, с острой болью чувствуя, что ее сын, ее волчонок уходит от нее и уходит из мира людей. Он – не человек, его дорога – не здесь. Она не могла задержать его, как бы сильно ни болело ее сердце.
– Да, – сказала она наконец. – Иди. Только помни – у тебя есть мать.
* * *
В серой предрассветной мгле зимнего утра Огнеяр уехал из Чуробора. На пустых улицах было тихо, все ворота еще были закрыты, окошки задвинуты. Чуробор зажмурился и не хотел смотреть, как его покидает оборотень, не хотел проводить его даже взглядом. Не слыша громкого топота Стаи, даже собаки не проснулись, и Огнеяру казалось, что город этот мертв. Он снова был совсем один, но теперь одиночество не смущало его, а казалось отрадным. Полузверь-полубог, он был один на всем белом свете, потому что не было на земле и под землей никого, кто был бы ему равен.
Выехав в поле за воротами посада, Огнеяр не выбирал дороги, а оставил Похвисту идти куда сам захочет. Мысли его были заняты Оборотневой Смертью. Священная рогатина, как добытая в битве невеста, висела у него на седле, и от ее присутствия Огнеяру казалось, что сейчас он все-таки не один. То и дело он поглядывал на рогатину, как будто это был живой спутник, с которым нужно время от времени обменяться взглядом. Ах, если бы она умела говорить! Огнеяру не давало покоя недоумение: почему священная рогатина не убила его? Ведь она может убить любого оборотня, она совсем недавно убила страшного упыря, значит, сила ее не убыла за долгие годы. Так почему она отказалась от его крови? Или боги хотели, чтобы он все-таки исполнил свою судьбу? Сама Оборотнева Смерть знает ответ, но как заставить ее говорить?
И что теперь с ней делать? При взгляде на черный клинок с таинственными знаками, оставленными подземным пламенем, по спине Огнеяра пробегал холодок, а
