Нужно отдать ей должное. Никто другой не смог бы добиться того же. Может, дело в том, что она росла не в США и потому была так эффективна. Люди готовы были следовать за ней, зная, что она прошла нелегкий путь. Ее упорство служило ей верой и правдой.
Мы остались друзьями после того, как она уехала из города. Она начала кампанию по реформированию школ в Центральной Америке. Там многие учителя получали зарплату, но могли не появляться на работе каждый день. Иногда вместо них присылали других, менее квалифицированных. Уровень образования был низким, и детям было трудно добиться успеха. Многие родители хотели для своих детей лучшей жизни и понимали, что продвинуться по социальной лестнице можно только с помощью образования. Карлота дала детям мини-камеры, чтобы они могли регистрировать отсутствие учителей. Пару учеников, которые это сделали, похитили; их отрезанные уши прислали родителям для устрашения. Карлоте удалось направить полицию по следам похитителей, чтобы найти детей. Их освободили. Из-за широкой огласки правительства были вынуждены заняться проблемой, в результате положение дел со школами существенно улучшилось. Но это не помешало некоторым родителям обвинить Карлоту в том, что она подвергла опасности их детей.
Она вернулась домой в Чили, чтобы баллотироваться на пост мэра в одном из крупных городов. Ее оппонентом оказалась одна старорежимная партийная шишка. Карлота хотела искоренить коррупцию и сделать город – как бы смешно это ни звучало – чилийским центром технологий. Бывший промышленный центр теперь проигрывал в соревновании с Азией, но там был хороший университет. Карлота связалась со мной, чтобы узнать, не захочет ли Google или кто-то еще из крупных технологических компаний открыть там исследовательскую лабораторию. Но прежде чем я успел ответить ей, она исчезла. Это было за неделю до выборов, на которых она, по оценкам многих, могла победить. Ее так и не нашли, и большинство считали, что ее похитила и убила местная криминальная группировка.
И все же дух Карлоты жив. Университет города, мэром которого она хотела стать, был переименован в ее честь. Технологические компании вместе финансируют институт при Стэнфорде, который занимается изучением влияния технологий на мировой средний класс.
Через несколько лет после исчезновения Карлоты, когда все уже потеряли надежду найти ее, ей присудили премию Амартии Сена[16], и в ее честь была проведена церемония. Джейк, ее бывший руководитель, принял награду от ее лица. В своей речи он перечислил все самое важное, чему он научился у Карлоты: как и Амартия Сен, «она подчеркивала развитие человеческого потенциала. Когда Китаю удалось вырваться из бедности, многие надеялись, что его модель развития станет примером для подражания. Но там ничуть не меньше, а может, и больше неравенства, чем на Западе. Где экономическая модель, которая заставит систему работать на развитие человеческого потенциала? Нужно ли нам всем отправлять своих детей учиться в Йель, где училась Карлота, чтобы у них это получилось? Должны ли они все заниматься науками и технологией, чтобы потом получать приличную зарплату? А как насчет тех сотен тысяч, которые не попадут в Йель? Могут ли они рассчитывать на жизнь среднего класса для себя и своих семей? Карлота понимала, что система – будь то Китай, США или Латинская Америка – не справляется с задачей развития человеческого потенциала. Безусловно, мы видели прекрасные примеры успешной борьбы с бедностью. Однако нищета все еще существует, она видела это во время своих путешествий в Западную Африку. И пока у каждого не появится шанса реализовать свой потенциал, мы будем в проигрыше. Каждый несет ответственность за то, чтобы работать как следует. Иначе он не должен ожидать помощи от благотворителей или государства. Этому она научилась у своего отца. Но многие люди тяжело трудятся и все равно не могут сдвинуться с мертвой точки. Среди них много представителей среднего класса, которые вначале имели существенные преимущества, но все равно не продвинулись вперед. Технология – обоюдоострый меч. Карлота верила, что необходимо новое популярное движение, которое бросило бы вызов устоявшимся интересам. Я уверен: она лишилась жизни именно потому, что защитники этих интересов увидели угрозу в ней и ее работе».
Тогда я думал, что пожертвовать часть дохода будет достаточно. И поначалу этот шаг, казалось, успокоил оппозицию и дал нам надежду, что мы увидим большую мобильность занятости. Многие вложили огромные средства в сланцевую революцию, чтобы восстановить производственную мощь США. И на какое-то время это сработало, пока остальной мир Америку не догнал. В результате разница в ценах на электроэнергию стала невелика, а следовательно, США лишились этого преимущества. Меня больше всего впечатляло, какого прогресса другим странам удалось достичь в создании инноваций, таких как «зеленые» технологии и альтернативное топливо. А США, наоборот, стали отставать. Для Америки оказалось дешевле перейти на природный газ и не задумываться о климатических изменениях.
Автомобильные компании устроили мятеж против жестких требований CAFE[17], закона, введенного администрацией Обамы и устанавливающего количество миль на галлон топлива для транспортных средств. Следующая администрация увеличила время, в течение которого производители автомобилей могли принять меры, чтобы соответствовать требованиям. При таком изобилии сланцевой нефти в США мировые цены на нефть оставались низкими, и американцы продолжали покупать большие машины.
Другие страны, в частности Китай, развивали «зеленые» технологии и другие направления. Я помню, как во время секвестра бюджета при Обаме уменьшались статьи доходов федерального бюджета, которые предполагалось использовать на исследования и разработки. Тогда по этому поводу было много копий сломано. И снова технологические компании и многие другие считали, что бизнес может взять на себя всю научно-исследовательскую деятельность, хотя у нас в технологической отрасли не было лабораторий (вроде старых добрых лабораторий Белла[18]), необходимых для фундаментальных исследований. Мы не раздвигали границы науки. Наши исследования должны были быть пригодны для коммерциализации максимум за три – пять лет. Иногда менеджмент требовал еще более быстрой отдачи. Университеты рассчитывали на федеральную поддержку, и когда ее не стало, фундаментальные исследования и там сошли на нет.
Так мы оказались в худшем из миров. Мы были загнаны в угол автоматизационной революцией, которая все набирала обороты. Информационные технологии, искусственный интеллект и большие данные «убивали» все новые секторы экономики, работы со средними расценками становилось все меньше. Бизнес мог повышать свою рентабельность, увольняя людей. Была небольшая группка победителей на самом верху и множество тех, кто боролся за жизнь. В 2012 г. 1 % американцев с самыми высокими доходами зарабатывали 22 % от всех доходов населения страны. Это более чем вдвое превышало их долю в 1980‑е. В следующие 10 лет их доля перевалила за 25 %. Мы надеялись, что помогут инвестиции технологических компаний в школы и университеты, но было очевидно, что этого недостаточно. Хуже того, уровень образования оставался очень средним: американские дети продолжали плестись в конце таблиц где-то позади азиатов.
Еще один вопрос, который снова остро стоял на повестке дня, – старение. В годы президентства Обамы много говорилось о том, что нужно сокращать субсидии – социальное обеспечение, здравоохранение, пособия и пр. Цены на медицинское обслуживание взлетели к небесам. Республиканцы и демократы яростно сражались друг с другом. Республиканцы хотели урезать все под ноль. Демократы не готовы были уступить ни пяди, опасаясь, что такие меры ударят по самым уязвимым, в том числе по тающему на глазах среднему классу. Реформа Обамы стала новым полем битвы. Республиканцы уверяли, что мы не можем ее себе позволить. Демократы стояли на том, что это вопрос социальной справедливости. Стороны были так разобщены и настолько не готовы к компромиссам, что в конце концов любое усилие по реструктуризации субсидий и придаче им солидной финансовой основы – будь то за счет увеличения налогов или урезания льгот – откладывалось в долгий ящик. Партии решили завещать решение проблемы будущим поколениям.
С тех пор демократическая картина мира уже не выглядела так прекрасно, как мы когда-то надеялись. В 1990‑е и в первые 10 лет XXI в. нам удавалось удерживать высокий уровень рождаемости. Это помогло нам оставаться экономикой первого эшелона. Ясное дело, наш маленький гнусный секретик заключался в том, что поддержание уровня рождаемости не было заслугой уроженцев США. Скорее, стоило поблагодарить постоянный поток иммигрантов, у которых было больше детей, чем у большинства американцев. Однако после финансового кризиса 2008 г. рождаемость начала падать и среди них.
