Криншоу не добывал бы записей о том, что считалось грязным и гнусным в мире людей.
Он не мог бесконечно долго продолжать эту пытку из-за дороговизны и относительной редкости подобных изданий. Через пять лет он изобрел новую форму истязаний. Он заронил в душу Изверга надежду об освобождении, подкрепляя ее собственными протестами и маневрами в различных инстанциях, — а затем вдребезги эту надежду разбил. Иногда он делал вид, что принес с собой пистолет, или емкость с бензином, который за пару минут мог прикончить Изверга, превратив его камеру в пылающий ад — однажды он даже вбросил внутрь камеры бутылку-обманку и с наслаждением слушал вопли Изверга, носившегося по камере взад и вперед в ожидании взрыва. А иногда он с суровым видом объявлял, что законодательное собрание штата приняло новый закон, в соответствии с которым Изверга должны были казнить через несколько часов.
Прошло десять лет. Первая седина пробилась у Криншоу к сорока — а в пятьдесят он уже был бел, как лунь. Привычка к посещениям раз в две недели могил своих любимых и тюрьмы их убийцы стала единственной страстью его жизни. Долго тянувшиеся дни, проходившие на работе у Радамакера казались ему лишь повторяющимся сном. Иногда он приходил и просто просиживал у камеры Изверга положенные полчаса, не говоря ни слова. Изверг также постарел за эти двадцать лет. Весь седой, в очках с роговой оправой, он выглядел очень респектабельно. Кажется, он глубоко уважал Криншоу, и когда тот в припадке внезапно в нем проснувшейся воли к жизни — которая, казалось бы, исчезла у него навсегда — однажды пообещал ему, что в следующий раз принесет с собой револьвер и закончит это затянувшееся дело, он с печальной серьезностью кивнул в ответ, соглашаясь, и сказал: «Да, я думаю, что вы совершенно правы» — и даже не заикнулся об этом охранникам. Когда пришло время следующего визита, он ждал Криншоу, положив руки на засовы камеры и глядя на него с надеждой и отчаянием. В определенных ситуациях смерть приобретает качества захватывающего приключения — это может вам подтвердить любой старый солдат.
Шли годы. Криншоу получил повышение по службе и стал управлять целым этажом в универмаге. Появилось уже целое поколение служащих, не имевшее представления о постигшей его трагедии и рассматривавшее его как обыкновенное ничтожество. Он получил небольшое наследство и обновил памятники на могилах жены и сына. Он знал, что скоро ему придется уйти на пенсию, и по истечении тридцатой белой зимы, тридцатого короткого, теплого лета ему стало ясно, что наконец-то пришло время прикончить Изверга — чтобы предупредить какое-нибудь препятствие, которое могло бы возникнуть на пути Мести и оставить Изверга доживать свой век уже без Мстителя.
Время, выбранное им для осуществления плана, пришлось как раз на тридцатилетний «юбилей». Криншоу уже давно приобрел револьвер, с помощью которого надеялся привести свой приговор в исполнение; он с любовью перебирал патроны и прикидывал, какие дыры должны остаться в теле Изверга от каждого из них, чтобы смерть наступила неизбежно, но все же не сразу — он внимательно изучал фронтовые репортажи в газетах о ранах в брюшную полость. Он заранее наслаждался агонией, которая заставила бы жертву молить о немедленной смерти без мучений.
После того, как это случится, то, что произойдет с ним самим, уже не будет иметь для него никакого значения.
В решающий день он безо всяких проблем пронес пистолет в тюрьму. Но, к своему удивлению, он обнаружил, что Изверг, вместо того, чтобы алчно ждать его прихода за дверью камеры, лежал, съежившись в комок, на железной тюремной койке.
— Я болен, — сказал Изверг. — У меня с самого утра жуткие боли в животе. Они дали мне лекарство, но сейчас мне еще хуже, и никто ко мне не идет.
Криншоу вообразил, что это было предчувствием тех ран, которые он собирался нанести злодею.
— Подойди к двери, — резко сказал он.
— Я не могу двигаться.
— Нет, ты сможешь.
— Я даже лежать могу, только согнувшись.
— Тогда иди, согнувшись.
С усилием Изверг заставил себя подняться, но сразу же охнул и упал боком на цементный пол. Он застонал и с минуту лежал тихо; затем, все еще согнутый в три погибели, он начал ползти фут за футом по направлению к двери.
Неожиданно Криншоу пустился бежать в конец коридора.
— Мне нужен врач! — крикнул он охраннику. — Там человек болен — болен, говорю я вам!
— Доктор уже приходил…
— Найдите его, найдите его немедленно!
Охранник колебался, но Криншоу был в тюрьме особым, привилегированным, посетителем, и через мгновение охранник снял трубку и позвонил в тюремную больницу.
Весь этот вечер Криншоу провел в ожидании, расхаживая взад и вперед у тюремных ворот. Время от времени он подходил к окошку в воротах и спрашивал у охранника:
— Новостей еще нет?
— Еще нет. Мне позвонят, как только что-нибудь станет известно.
Поздно ночью директор тюрьмы появился у ворот, выглянул на улицу и заметил Криншоу. Тот проворно подбежал к нему.
— Он умер, — сказал директор. — У него произошел разрыв аппендикса. Врач сделал все, что мог.
— Умер… — повторил Криншоу.
— Мне очень жаль, что я принес вам плохие вести. Я знаю, как…
— Все в порядке, — сказал Криншоу и облизал свои губы. — Итак, он мертв…
Директор закурил.
— Раз уж вы здесь, мистер Инджелс, мне бы хотелось, чтобы вы отдали мне обратно пропуск, который я вам выписал — чтобы вам не пришлось лишний раз ходить в контору. Я думаю, он вам больше не понадобится.
Криншоу достал синюю карточку из кармана и передал ее директору. Они пожали друг другу руки.
— Одну минуту, — попросил Криншоу, когда директор повернулся, чтобы уйти. — Отсюда видно окно больницы?
— Оно выходит во внутренний двор, вы не сможете его увидеть.
— Жаль.
Когда директор ушел, Криншоу еще долго стоял у двери, и по лицу его текли слезы. Он никак не мог собраться с мыслями и начал с того, что постарался вспомнить, какой сегодня был день; было воскресенье, тот день, в который он каждые две недели тридцать лет подряд приходил в тюрьму навестить Изверга.
Он не увиделся бы с Извергом еще целых две недели.
В отчаянии от внезапно обрушившегося на него одиночества он вслух пробормотал: «Итак, он умер. Он оставил меня». И затем, с глубоким вздохом, в котором слышались и печаль, и страх: «Итак, я потерял его — своего единственного друга, я остался один».
Он продолжал разговаривать с самим собой, когда проходил через внешние ворота и его пальто зацепилось за огромную, расшатанную
