чтобы они поверили, будто украли самый ценный секрет Империи.
План был готов. Да, он был циничным и построенным на человеческих слабостях.
— Ну, Смирнов… — Петр восхищенно покачал головой. — Страшный ты человек. Своих же людей в расход пускаешь.
— На войне как на войне, Государь, — ответил я, выдыхая.
Петр молча хлопнул меня по плечу и вышел. Остальные потянулись за ним. Я остался один над картой Гааги. Осада не кончилась, перешла в новую фазу.
Глава 20
Наш маленький театр абсурда дал первое представление, и все прошло без сучка без задоринки. На утреннем разводе Нартов, с лицом оскорбленного гения, ткнул пальцем в чертеж Григорьева, обнаружив там «ошибку», способную «погубить механизм». Я, «случайно» проходивший мимо, устроил публичный разнос. Орал так, что, казалось, дребезжали стекла в ратуше, обвинял в саботаже, грозил разжалованием и отправкой на земляные работы в самое пекло Азовской степи. Григорьев поначалу пытался оправдываться, потом побледнел, затем побагровел от унижения. Когда же я, в завершение спектакля, объявил о вычете половины его жалованья за три месяца, он окончательно сломался. Сорвал с себя офицерский шарф, швырнул его в грязь и, ссутулившись, ушел, не говоря ни слова.
Вечером, в нашей импровизированной офицерской столовой, к нему подсел Дюпре. Издали я наблюдал за разыгрываемой сценой. Француз был великолепен: он сочувствовал. Наливал вина, цокал языком, вставляя короткие, ядовитые фразы о «русском варварстве» и «неумении ценить истинный талант». Разгоряченный вином и обидой, Григорьев быстро поплыл — руки дрожали, голос срывался. Сидевший за соседним столом под видом денщика Ушаков позже доложил: наживка заглочена, крючок сидит глубоко.
А на следующее утро ударили по нам.
Катастрофа наваливалась постепенно. Первыми вернулись фуражиры Орлова. Пустые.
— Цены взбесились, командир, — доложил злой как черт есаул. — Утром овес был по талеру за мешок, а к обеду уже четыре просят. И только за золото. На наши векселя глядят, как на чумные тряпки.
Следом примчался гонец от Анны: она немедленно позвала меня к себе. В своем «кабинете» — отсеке кареты, заваленном бумагами, — она молча протянула мне пачку депеш с сургучными печатями амстердамских и лондонских банков.
— Все, Петр Алексеевич. Приехали.
Сухой, канцелярский язык, полный вежливых оборотов, сообщал, что банкирский дом Ван Дер Круппа, наш главный финансовый партнер, «с глубочайшим сожалением» приостанавливает все операции с векселями «Общекомпанейской Казны» ввиду «чрезвычайной политической нестабильности». То же самое — в депешах из Лондона, Гамбурга, Антверпена.
— Они объявили наши деньги мусором, — глухо сказала Анна. — Мы отрезаны от финансов.
Дефолт? Нас лишили денег.
В штабной фургон я вернулся, когда там уже кипел скандал. Разъяренный Меншиков тряс перед носом у интенданта неоплаченными счетами.
— Угля нет! — выпалил он, увидев меня. — Фуража нет! Контракты расторгнуты! Требуют платить золотом! А где я им его возьму⁈
Привлеченный шумом, в фургон вошел Петр. Увидев наши лица и бумаги на столе, он понял что дело дрянь.
— Значит, золотая удавка, — пророкотал он.
На карте наша стальная армада, гроза Европы, на глазах превращалась в груду бесполезного железа. Без угля «Бурлаки» — двенадцать мертвых коробок. Без фуража кавалерия Орлова — сборище пеших оборванцев. Мы застряли. Посреди вражеской страны, без денег, без топлива. Ловушка Харли сработала идеально.
— Сколько у нас времени? — спросил Петр, обращаясь к Анне.
Она уже все подсчитала.
— Угля — на два дня экономного хода, пока стоим, можно не считать. Фуража — на три. Золота в казне — тысяч на двадцать. По нынешним ценам хватит, чтобы купить угля еще на один переход. И все.
— Продавать! — подал голос Меншиков. — Продать один станок, машину! Хоть что-то выручим!
— Будущим торговать, Данилыч⁈ — рявкнул Петр. — Сдурел⁈
Пройдясь по фургону, он остановился у карты. Его огромная ладонь накрыла половину Европы.
— Нет! Нужно что-то, что поперек горла им встанет! Думай, Смирнов! Оба думаем! Где их слабое место⁈
Он был в своей стихии. Взвинчен до предела, как пружина, готовый к действию.
Я молча смотрел на карту. Решение где-то здесь, оно должно быть. Асимметричное, неожиданное. И тут мой взгляд нашел его. Далеко отсюда. Там, где их финансовая удавка превращается в тонкую, уязвимую нить.
Не успел я и рта раскрыть, как Петр сам подошел и тяжело опустил свою огромную ладонь мне на плечо. Взгляд серьезный, без тени обычной насмешки.
— Вытащишь нас и из этой задницы, Смирнов… — глухо произнес он. — Клянусь, придумаю для тебя такую награду, какой еще ни один мой подданный не получал. Хоть полцарства. Только вытащи…
Надо было видеть лицо Меншикова.
Исчезли царь и подданный, остались двое мужиков в одной лодке посреди шторма. И грести должны были вместе.
— Есть одна идея, Государь, — сказал я. — Рискованная. Наглая. Но если сработает… они сами принесут нам деньги на блюдечке. Я предлагаю позвать на помощь турка.
— Турка? — Пётр убрал руку с моего плеча и уставился на меня так, будто я предложил продать душу дьяволу за мешок угля. — Ты в своем уме, генерал? Звать на помощь басурмана⁈
За спиной Государя Меншиков аж затрясся от возмущения. Орлов недоверчиво хмурился. Такое предложение ломало всю их картину мира.
— Государь, — спокойно ответил я, возвращаясь к карте. — Мы сообщим партнеру по торговле, что наши общие конкуренты пытаются его ограбить. Это не союз воинов, а сделка купцов.
Взяв грифель, я превращал геополитику на карте в бухгалтерскую ведомость.
— Англичане и голландцы объявили наши векселя мусором. Почему? Потому что это — кровь нашего нового южного торгового пути, который лишает их монополии на торговлю с Востоком. Они бьют по самому этому пути. Ведь наши деньги в руках турок стали ничем.
Петр склонился над картой, и гнев на его лице уступил место напряженной работе мысли.
— А кто главный выгодоприобретатель от этого пути после нас? Османская империя. Для них это — золотая жила. И тут они узнают, что англичане пытаются обрушить всю систему. Как, по-вашему, отреагирует на это Великий Визирь? Они думают, что душат нас, а на самом деле объявляют войну кошельку султана. А Восток, Государь, такого не прощает. Оскорбление веры стерпеть можно. Убытки — никогда.
— Хитрый ты змей, Смирнов, — наконец выдохнул Пётр. — Но как? Гонца в Стамбул? Его перехватят.
— Гонец не нужен. Враг
