Джек зашел справиться о его здоровье во второй половине дня. «Он больше не страдает», — коротко сообщила сестра Эда и скрылась за дверью. «Значит, ему наконец-то лучше», — наивно решил Джек и, возвратившись домой, с удовольствием углубился в чтение увлекательного романа. А час спустя в гостиную, где он уютно устроился на диване, вошел Фрэнк. Взгляни на него младший брат, и ему, вероятно, все сразу стало бы ясно. Но он по-прежнему не отрывался от книжки, а Фрэнк вел себя совершенно так же, как и почти всегда, когда приходил домой. Постоял возле двери, медленно подошел к роялю, словно раздумывая, не сыграть ли сейчас что-нибудь. Только играть Фрэнку совсем не хотелось. При виде открытой клавиатуры и нот на пюпитре горло ему сжал спазм. Ведь это была та самая пьеса, которую они еще совсем недавно разучивали с Эдом в четыре руки. Никогда больше им не сидеть здесь плечо к плечу, разыгрывая бравурные марши или горланя любимые песни. Слезы застлали Фрэнку глаза. Он быстро снял ноты с пюпитра, опустил крышку на клавиатуру с уверенностью, что больше никогда не прикоснется к ней, и подошел к брату.
— Что ты читаешь? — спросил он, обняв Джека за шею и старательно борясь с дрожью в голосе. Фрэнк решил предварить страшную новость совершенно никчемным в данный момент вопросом.
Изумленный как ласковым обращением брата, так и нежностью его тона, Джек поднял голову — и все понял.
— Эд?!. — с трудом выдавил из себя он.
Фрэнк кивнул, часто-часто моргая, чтобы из глаз не брызнули слезы.
Руки Джека разжались. Книжка со стуком упала на пол, а сам он уткнулся лицом в подушку дивана и застыл в этой позе на какое-то время, пытаясь без слез принять для себя тот факт, что Эд навсегда покинул сей мир и что он, Джек, теперь будет вынужден жить без него. Попытка не удалась. Он растерянно повернулся к брату:
— Не знаю, что теперь делать, без него…
— Да. Мы все тоже не знаем, — глухо откликнулся Фрэнк.
— У тебя есть Гас, а у меня теперь никого. Эд ведь был так добр ко мне.
С этими словами на Джека нахлынула волна воспоминаний, так что никакая подушка, хоть он тут же снова в нее уткнулся, была не в силах сдержать поток его слез.
«А главный укор-то тут мне, — сокрушенно подумал Фрэнк. — Я ведь не утруждался уделять Джеку столько внимания, сколько уделял ему Эд. По сути, он и был для него настоящим любящим старшим братом. Потому Джек так и горюет о нем».
— Знаешь, — положил Фрэнк руку на плечо Джека, — я стану теперь добрее к тебе. И пожалуйста, не стесняйся. Плачь сколько хочешь. Это не стыдно. Я вполне тебя понимаю.
Тут у него самого дрогнул голос, и это сблизило их с Джеком. Теперь он плакал, уже не стесняясь, пока не дал первому острому приступу горя выплеснуться наружу. Потом Фрэнк заключил его в медвежьи объятия и помог сесть. И когда они заговорили о своей огромной утрате, оба мальчика отчетливо ощутили, что их горе могло стать еще сильнее, если бы вдруг один из них потерял другого, и что отныне и навсегда они станут любить и заботиться друг о друге больше прежнего.
Миссис Мино часто называла старшего сына «мальчиком-отцом». Фрэнк и впрямь прекрасно справлялся с ролью главы семейства, которая перешла к нему после ранней кончины их с Джеком родителя, и, ощущая всю тяжесть возложенной на него ответственности, стал не по годам серьезным, надежным, рано привык оставаться сдержанным в проявлении собственных чувств, за исключением своей любви к миссис Мино. «Я никогда не стану настолько взрослым, чтобы перестать целовать свою маму», — сказал он однажды. «Жаль, что у Фрэнка нет младшей сестры, — посетовала тогда мысленно миссис Мино. — Вероятно, она могла бы смягчить его характер». Над Джеком он неизменно властвовал, сурово высмеивая мягкий нрав брата. Так было всегда, но не в данный момент. Беда разбудила во Фрэнке нежность, и он обращался с горюющим братом ласково, словно девушка. Миссис Мино, едва до нее дошли скорбные вести об Эде, поспешила в гостиную поддержать Джека, однако, увидев, как замечательно утешает его «мальчик-отец», тихонечко покинула комнату. Ее помощь не требовалась. Братья самостоятельно постигали один из важнейших уроков, который преподает нам горе, сближая и объединяя нас, побуждая с особенной остротой ощутить ценность жизни тех близких нам людей, которые, слава Создателю, по-прежнему пребывают рядом с нами.
(window.adrunTag = window.adrunTag || []).push({v: 1, el: 'adrun-4-390', c: 4, b: 390})
Бытует мнение, что в книгах для детей нельзя описывать ни трагических сцен, ни тем более смерти. Отвернуться? Сделать вид, будто сего великого таинства вовсе не существует? Но как же быть с теми из наших предполагаемых читателей, которые уже в самом нежном возрасте пережили потерю кого-то из близких? Не лучше ли все-таки показать, что у смерти, при всей трагичности, есть и светлая сторона, имя которой любовь. Любовь друг к другу смягчает наши потери. А если усопший прожил достойную жизнь, то свет ее остается с нами и продолжается в нас и мы можем нести его дальше, сохраняя тем самым в этом мире память об умершем. Вот почему я уверена, что читателям этой книги необходимо узнать о прощании с юношей, который кратким своим пребыванием на земле успел оставить по себе столь яркие воспоминания, что едва ли будет забыт хоть одним из тех, кто знал и любил его. Благое его влияние ощутили многие. И даже краткий рассказ о нем, несомненно, сделает для тех, кто прочтет его, не меньше, чем сделал он сам при жизни для всех тех, кто нес цветы к месту его последнего упокоения и надеялся стать «таким же хорошим, как Эд».
Мало кто мог подумать, что смерть семнадцатилетнего юноши способна вызвать общую скорбь у целого города, но именно так и случилось. Ведь истинная добродетель подобна солнцу. Солнце Эда навечно ушло за тучу. И когда каждый в Хармони-Виллидж понял, что ему уже не увидеть больше приветливого лица Эда, не услышать его мягкого голоса, не согреться в лучах его ненавязчивой доброты, не подумать при встрече с ним: «А ведь его ожидает прекрасное будущее!» — люди вдруг ощутили себя покинутыми, словно у них отняли что-то очень важное.
Похороны происходили в разгар буднего дня, но даже самые занятые мужчины оставили свои дела, а женщины — домашние обязанности; ради прощания с Эдом в школе отменили все уроки. Девочки принесли в церковь самые лучшие цветы, какие только смогли достать. Гроб утопал в венках из прекрасных лилий. А мальчики, словно стремясь сделать последнее ложе усопшего друга более мягким и красивым, щедро устилали его могилу хвойными ветвями. Впервые они собрались все вместе, и это было очень трогательное и печальное зрелище. Девочки плакали, не в силах сдержать слезы. Мальчики старались крепиться, плотно сжимая губы. Первая потеря сверстника. Первое острое осознание хрупкости жизни. После того как был исполнен любимый гимн Эда, уже никто из присутствовавших не смог удержаться от слез. А пастор выразил то, что чувствовал в это время каждый, взирающий на лицо, объятое вечным сном среди волн белых лилий.
Пастор поведал собравшимся, что его искренне восхищало то, как этот чудесный юноша, будучи прихожанином его церкви, которого он наблюдал с двенадцати лет, год от года становился все обаятельнее и благороднее. Терпеливый, сдержанный, всегда готовый оказать помощь страждущему. Не покладающий рук в любом деле, за которое брался, пока не доводил его до конца. Для него не было маленьких и больших задач. Он ко всему относился ответственно и серьезно. И, справившись с чем-то, не почивал на лаврах, а двигался к высшей цели. Он умел верить и ждать с тем благочестием, которое дано лишь малым детям и самым чистым душою взрослым. Все мы стремимся быть добрыми и счастливыми, но мало кто достигает этого. А Эд Девлин достиг.
Особенно впечатлила речь пастора молодых людей. Внимая ему, они словно присутствовали при удивительной метаморфозе: Эд, еще совсем недавно их сверстник, будто бы воспарил над ними, словно святой, на которого надо равняться, а если достанет сил, то стать таким же, как он. «Но что, собственно, он сделал, чтобы его так хвалили?» — задавались вопросом некоторые из них. Смерть — бухгалтер неумолимый. Итог, подведенный ею над завершившейся жизнью, всегда безошибочен.
