Читаем без скачивания Память льда. Том 2 - Стивен Эриксон

Серебряная Лиса развернула коня, пришпорила.

Паран смотрел, как она скачет прочь. Серебряная Лиса, что за интриги ты плетёшь вокруг твоей матери? Что уготовила ей? Скажи нам, пожалуйста, чтобы мы увидели за явным предательством – нечто иное.

Да и вправду ли иное?

А эти интриги – чьи они? Не Рваной Снасти, это уж точно. Нет, это, должно быть, Ночная Стужа. О, как ты от меня закрылась. А раньше тянулась – непрестанно, безжалостно – лишь бы отомкнуть моё сердце. Похоже, то, что было между нами в Крепи, уже ничего не значит.

Теперь я начинаю теперь думать, что для меня всё это было куда важнее, чем для тебя, Рваная Снасть… ты ведь всё-таки была старше. Уже видела и любовь, и потерю. А я – я тогда и вовсе почти не жил на свете.

Значит, всё кончено.

Эх, заклинательница из плоти и крови, ты стала холодней, чем т’лан имассы, которыми теперь командуешь.

Что ж, наверное, они обрели достойную госпожу.

Беру да хранит нас всех.

Из тридцати барж и паромов, использованных паннионцами для переправы через Серп, в рабочем состоянии осталась только треть. Остальные в течение первого дня битвы пали жертвой чрезмерного усердия баргастов из клана Белолицих. Роты наёмников Каладана Бруда пытались спасти положение, используя обломки как подручный материал, а единственный рабочий паром и десять уцелевших барж сновали через реку, нагруженные войсками, лошадьми и припасами.

Итковиан глядел на них, шагая вдоль берега. Он оставил лошадь на ближайшем бугорке, где росла сочная трава, и теперь прогуливался в одиночестве: только шуршащая под ногами галька да мягкий речной тростник составляли ему компанию. Ветер дул от устья реки, нёс с собой солёное дыхание моря, и поэтому звуки переправы позади – скрип лебёдок, мычание запряжённых волов, крики рулевых – не достигали его ушей.

Подняв взгляд, «Серый меч» увидел фигуру на берегу впереди – человек сидел, скрестив ноги, лицом к переправлявшейся армии. Незнакомец с буйной шевелюрой, одетый в грязные лохмотья, увлечённо рисовал что-то на миткалевом холсте, натянутом на деревянную раму. Итковиан остановился, наблюдая, как художник покачивает головой вверх-вниз, как длинная кисть порхает, повинуясь движениям его руки, и слушал, как тот невнятно разговаривает сам с собой.

Хотя, возможно, и не с самим собой. Один из больших, размером с череп, камней рядом с художником вдруг шевельнулся и обернулся большой, оливково-зелёной жабой.

И это существо ответило на тираду художника низким, урчащим голосом.

Итковиан приблизился.

Жаба увидела его первой и сказала что-то на языке, которого Итковиан не понимал.

Художник поднял взгляд и нахмурился.

– Я не люблю, – сердито сказал он по-даруджийски, – когда меня отвлекают!

– Мои извинения, сударь.

– Подожди! Тебя же зовут Итковиан? Ты – Защитник Капастана!

– Побеждённый защит…

– Да, да, я слышал твои слова на переговорах. Идиотизм. Когда буду писать тебя в этой сцене, обязательно выражу благородное поражение – может, через позу или взгляд? Неуверенный разворот плеч, наверное. Да, теперь вижу! В точности. Превосходно.

– Ты малазанец?

– Конечно, я малазанец! Разве Бруду есть дело до истории? Нет, ему плевать. То ли дело старый император! О да, он-то знал цену истории! Художники в каждой армии! Художники, обладающие чистейшим талантом, острым взглядом, – и даже, осмелюсь признаться, гениальностью. Подобно Ормулогуну из Ли-Хэна!

– Боюсь, я не слышал этого имени. Он был великим художником Малазанской империи?

– Был?! Он есть! Это я – Ормулогун из Ли-Хэна, разумеется. Предмет бесконечных подражаний, но всё ещё непревзойдённый. Ормулогун серайт Гамбл!

– Внушительный титул…

– Это не титул, глупец. Гамбл – мой критик, – сказав это, он указал на жабу, после чего обратился к ней. – Взгляни на него хорошенько, Гамбл, и ты заметишь великолепие моего будущего изображения. Он стоит прямо, верно? Но хоть бы кости его было из железа, всё одно на них лежит груз сотен тысяч камней… или, точнее, душ. А черты лица, да? Смотри внимательно, Гамбл, и ты увидишь этого человека в полнейшей мере. И знай, хоть я и ухватил это уже на своём холсте, когда писал переговоры под Капастаном, знай… в этом образе ты узришь, что Итковиану ещё не конец.

«Серый меч» вздрогнул.

Ормулогун осклабился.

– О да, воин, я вижу слишком многое, чтобы ты чувствовал себя уютно рядом со мной. Теперь, Гамбл, выдай свой комментарий, я же вижу, что волна уже набирает силу. Ну, давай!

– Ты чокнутый, – лаконично заявила жаба. – Прости его, Кованый щит, он краски во рту размягчает. Мозг себе отравил…

– Отравил, замариновал, ошпарил, да-да. Я уже столько вариаций на эту тему от тебя слышал, что желудок сводит!

– Тошнота вполне уместна в этом случае, – сказала жаба, сонно моргнув. – Я не критик, Кованый щит. Я лишь скромный наблюдатель, который, когда может, говорит от имени косноязычного множества, известного также как простонародье, или, выражаясь, более точно, чернь. Публики, которая, понимаешь ли, абсолютно не способна к самореализации или внятному произношению и потому обладает удручающе вульгарным вкусом до тех пор, пока её не уведомят о подлинной природе того, что им нравится, за исключением, пожалуй, случая, когда они сами как-то узнали об этом. Мой убогий дар, следовательно, состоит в описании для них неких эстетических рамок, в которые загоняют себя большинство художников.

– Эй, склизкий! Да, ты! Слизняк! Вот тебе муха! – Ормулогун сунул измазанные краской пальцы в поясной кошель. Вытащил оттуда слепня и бросил жабе.

Всё ещё живое насекомое с оторванными крыльями приземлилось прямо перед Гамблом, чей язык розовой молнией метнулся вперёд и мгновенно втянул жертву в пасть.

– Как я уже сказал…

– Один момент, если позволите, – перебил его Итковиан.

– Я позволю тебе момент, – сказала жаба, – если он будет восхитительно лаконичным.

– Благодарю вас, сударь. Ормулогун, вы сказали, что это император Малаза ввёл практику посылать художников в войска. Вероятно, для того, чтобы зафиксировать исторические моменты. Однако – разве Войско Однорукого не объявлено вне закона? Для кого, в таком случае, ты рисуешь?

– Так ведь зафиксировать внезаконность чрезвычайно важно! Впрочем, у меня не было особого выбора, кроме как присоединится к армии. Не думаешь же ты в самом деле, что я остался бы ради пропитания писать лучи заката на булыжниках в Даруджистане? Я там оказался в дурной компании. Равно как и в так называемом «сообществе творцов» и их покровителей в так называемом городе Крепь с их так называемыми стилями выражения…

– Они ненавидели тебя, – сказал Гамбл.

– А я ненавидел их! Скажи, ты видел в Крепи хоть что-нибудь, достойное упоминания? Видел?

– Ну, там была одна мозаика…

– Что?

– К счастью, художник, которому приписывали сие творение, давно мёртв, что позволило мне излить на него потоки восхвалений.

– Ты называешь это восхвалением?! «А он подаёт надежды…» Так ведь ты сказал, а? Да ты сам прекрасно знаешь, что дословно это и произнёс, как только эти пустобрёхи-щёголи проговорились, что художник умер!

– Строго говоря, – заметил Итковиан, – это довольно скользкая шутка.

– И вовсе не скользкая! – возмутился Гамбл.

– Зато сам ты склизкий! А? Ведь правда, слизняк? А?

– Пососи кусочек краски, будь любезен. Вот этот, ртутно-белый. Выглядит очень вкусно.

– Ты просто желаешь моей смерти, чтобы потом исторгать потоки восхвалений, – пробормотал Ормулогун, потянувшись за маленьким липким кусочком краски.

– Как скажешь.

– Ты – кровопийца, знаешь? Таскаешься за мной повсюду. Стервятник.

– Дорогой мой человек, – вздохнул Гамбл, – я – жаба. Тогда как ты – художник. И за это счастливое различие между нами я ежедневно благодарю всех сущих богов, равно как и всех когда-либо бывших.

Итковиан оставил их обмениваться более утончёнными оскорблениями и продолжил путь вдоль берега. Он позабыл взглянуть на холст Ормулогуна.

Как только войска переправятся через реку, они разделятся. Город Лест находится прямо на юге, в четырёх днях пути отсюда, а дорога на Сетту изгибается в западном и юго-западном направлениях. Сетта стоит у подножия гор Видения, которые высятся над берегами реки, давшей имя городу. Та же река течёт к морю южнее Леста, так что обеим половинам придётся рано или поздно переправляться через неё.

Итковиан последует за армией, нацелившей удар на Лест, она состоит из «Серых мечей», подразделений тисте анди, рхиви, баргастов из клана Ильгрес, кавалерийского полка из Сольтана и пригоршни малых наёмных рот из северного Генабакиса. Каладан Бруд остаётся главнокомандующим, с Каллором и Корлат в качестве заместителей. «Серые мечи» были присоединены к армии как союзная сила, где действующий Кованый щит считался равным по чину Бруду. Такое отличие не относилось к прочим наёмным ротам, поскольку они все до единой были подчинены Воеводе, согласно условиям контракта. Даруджиец Остряк и его разношёрстные сторонники рассматривались как целиком независимые, и хоть их и приглашали на военные советы, Легион Трейка был волен делать всё, что заблагорассудится.