— За чем же дело стало?
— Начни я эти опыты, куда прикажете девать остаток от них? Не те, что треснули, а уцелевшие из неудачных партий? Это будут многие тысячи ружей, для армии заведомо не годных. А для дикарей бы сошли, в самый раз. Кроме того, новым способом (если, конечно, все получится) делать по десять-пятнадцать тысяч стволов ежегодно, как в Туле, будет невыгодно. Впятеро больше или вдесятеро — это еще скромно.
— Куда же девать такую прорву, Александр Иванович?!
Сидящий левее пожилой член комиссии, барон Осип Соловьев, прикрыл ладонью губы, сами собой кривящиеся в усмешке на слова князя. Уж он бы нашел, куда девать! Бывши в юности, вместе с тремя братьями, доверенным холопом Льва Кирилловича Нарышкина, он вел от хозяина изрядную коммерцию. Петр его послал комиссаром в Голландию, торговать казенным товаром — но в семнадцатом году лично арестовал и велел учинить розыск, затем что под видом казенного братья-холопы везли за море и пускали в продажу собственный товар. Оборот сей контрабанды был миллионный. Должно почитать чудом, что Осип отделался лишь конфискацией имущества — и еще не выйдя из-под стражи, назначен был членом комиссии по составлению таможенного тарифа. За последующие труды Петр сделал его асессором Коммерц-коллегии, а Екатерина пожаловала баронский титул. С этим человеком работалось легко: мы часто понимали друг друга без слов, как волки в стае. Только шею не подставляй зубастому собрату, и все в порядке.
— Если вспомнить, дорогой князь, что по указам Петра Великого срок службы фузеи определен в пять лет, легко подсчитать, что потребность только регулярного войска в оружии вдвое превышает возможности всех наших заводов. Как результат, во многих полках солдаты вооружены совершенным хламом, из которого попадание даже с тридцати шагов сомнительно. Кроме того, мне случалось видеть и такое безобразие, когда в одном полку наличествуют фузеи трех разных калибров и фасонов — и даже более, до пяти! Поставляя ствольную заготовку в Тулу, Систербек и Липецк с одного стана, мы полностью устраним разнокалиберность и позволим тамошним мастерам умножить изготовление готовых ружей. Если же явится избыток — то слава Богу! Запас на случай войны заложим; шаху или армянам продадим; да просто любому, кто нам не враг и деньги платит! Африка бессчетно оружия поглощает. Возьмите хоть Марокко. Султан Мулай-Исмаил, прошлой весною умерший, оставил детям в наследство громадную армию. Полтораста тысяч черных рабов — и все вооружены французскими мушкетами! Что ж нам-то стесняться?!
— Магометан, берберийских разбойников вооружать? Здоров ли ты головою, любезный граф? Не сам ли, Александр Иванович, пострадал от таких же?
— Не печалься обо мне, Алексей Михайлович. Я в здравом уме и ничего не забыл. Но руководствуюсь не сантиментами, а расчетом. С берберийцами мы можем встретиться только в море — а там не мушкеты, там другие калибры решают. Ну, а если уж вспоминать старое — давайте вспомним, что этот самый Мулай воевал с турками в то самое время, когда Петр Великий брал Азов. Без трактата, но по сути — союзник. Хотя и магометанин. Барон Андрей Иванович, думаю, согласится, что против Порты дозволительно дружить с кем угодно.
Председательствующий в заседании Остерман покивал, расплываясь в улыбке. Отчасти моей целью в Комиссии было перекинуть мостик к нему от голицынской партии. Отодвинув малодеятельного Головкина, вестфальский попович сделался де-факто руководителем иностранной политики империи. Личность его вызывала много нареканий. Честолюбивый, бессердечный, коварный; лживый до такой степени, что способен придать блеск истины самой явной лжи; подозреваемый в безбожии, наконец — все это было правдой. Но знаете, что я вам скажу? Хотите погубить государство — поручите иностранные дела честному человеку. Во всем честному, безупречно. В сей сфере ложь считается не пороком, а повседневным оружием. Виртуозное владение оным составляет достоинство. Положим, сам я в дипломатическую службу не пойду — однако не стану осуждать ее неизбежные нравственные издержки, равным образом как нужники чистить не буду, не отрицая между тем полезность сего ремесла. В конце концов, военные хитрости — тоже обман; но никто их не отвергает, исключая помешанных на рыцарстве старомодных мечтателей.
У Остермана, при всех его многочисленных пороках, не было самого распространенного в России. Он не брал взяток. То есть совершенно не брал, ни в каком виде. И вообще сверх жалованья ничем не корыстовался. В свете смеялись, что у него лакеи одеты, как нищие; что серебряная посуда затерта и выглядит хуже оловянной; его это не трогало. Разительное отличие от алчной орды Долгоруковых. Наверно, тонким чутьем прирожденного дипломата барон понимал, что Большие Бояре нуждаются в тех, кто бы работал за них — а расхищать казну предпочитают сами; для этого им не надобен безродный немец.
Так что по службе вице-канцлер был на своем месте. Он высказывал разумное намерение покончить с авантюрами предыдущего царствования и добрым порядком, без потери репутации, освободиться от мекленбургских и голштинских обязательств. Это позволило бы возобновить согласие с датским и английским королями, сохраняя одновременно прежних союзников и не отказываясь от дружбы со всеми европейскими странами. Может, Остерман чуть перебарщивал с симпатиями к цесарскому двору — но при племяннике венской императрицы на русском троне сие представлялось неизбежным, да и полезным по отношениям к Порте. Мир и дружба в Европе — и подготовка к решительной схватке с турками. Так выразил бы я собственное кредо в части иностранных дел. Никаких противоречий с вице-канцлером.
Разрушить укоренившуюся традицию и получить карт-бланш на вывоз оружия (да еще и приватным порядком) с одного захода было, конечно, невозможно. Тут надлежало дейстовать по методе капли, которая, как известно, камень точит. Причем действовать не только в Комиссии, но и в Военной коллегии — а она, по несогласию партий, после ссылки Меншикова оставалась без президента. Трудные дела члены предпочитали откладывать. Поэтому задача разделялась на две: помочь князю Михаилу занять место, ему следующее по праву, и уломать фельдмаршала на смелое решение. То и другое пока не слишком удавалось.
Для доступа к рулю государства Голицыным и мне следовало всупить в коалицию либо с долгоруковской партией, либо с канцлерской. Оставляя в стороне вопрос о возможности первого варианта, могу сказать, что он категорически меня не устраивал. Вынужденная терпимость к злоупотреблениям сей фамилии слишком отяготила бы мою совесть. Второй путь представлялся приемлемым и возможным, но требовал устранения Шафирова. Петр Павлович в ожидании императорского указа об отставке не терял время даром: из Москвы доходили вести, что он ежедневно бывает в женском (не подумайте плохого) монастыре, где обретается инокиня Елена, бывшая Евдокия Лопухина — родная бабушка царствующего государя. О чем они беседовали, никто не ведал, но все понимали, что абшидное прошение недолго и назад забрать.
Будучи младше Головкина и Апраксина возрастом и чином, Остерман, тем не менее, представлял главную фигуру сего триумвирата. Вернее, не совсем так: это сановные старики были фигурами, а он — игроком. Рискнуть ли сесть с шулером на его сдаче? Я рискнул. Беседы о коммерции часто продолжались за порогом присутственых мест, где заседала Комиссия, и мне случилось однажды в виде абстрактного суждения высказать мысль, что управление крупными торговыми компаниями суть дело не менее важное и достойное, чем государственная служба, и способно без остатка поглотить силы даже самого незаурядного ума. Огонек понимания блеснул в глубине вице-канцлеровых глаз. Через неделю или две, совершенно без связи с прошлым разговором, всплыл какой-то вопрос, требующий мнения военных, и барон предложил спросить князя Михаила Михайловича. Непринужденно объехав Миниха с его коллегией, он ясно дал знать, кого считает будущим президентом оной. Негласный трактат был заключен. Станет ли другая сторона его выполнять? Вполне вероятно. Открытое столкновение — совершенно не в духе Остермана.
С Петром Павловичем мы поддерживали регулярную корреспонденцию. Теперь моя очередь была извещать приятеля о санкт-петербургских событиях. Выразив искреннее сожаление, что правительственные конъюнктуры совершенно не позволяют надеяться на его возвращение к службе, я пожаловался на чрезмерную обремененность свою коммерческими делами (святая истина!) и эпистолярно припал к его ногам с мольбою о помощи. Не соблаговолит ли дорогой друг принять на себя управление Персидской компанией? Чтобы вознаградить его в сих тяжких трудах и придать больше веса в правлении, готов уступить по изначальной цене половину своей доли, а буде потребно — и больше.
