Для каких целей служила эта вторая, более значительная часть, содержавшая огороды и сады? Зачем высокая металлическая стена, являющаяся дополнительной оградой этого места? Зачем у ее основания проходит широкий и глубокий ров? И для чего вообще эта ограда, если оба ее конца не примыкают ни к реке, ни к эспланаде, а за ней существует вторая, после которой начинаются поля? Казалось, все было сделано для того, чтобы обеспечить этому местечку дополнительную защиту и создать невозможность прямого сообщения с внешним миром. Все это было необъяснимо.
И все же зачем? На этот вопрос Чумуки смог только ответить, что название внутреннего города — Завод. Слово «завод» он выговаривал с каким-то суеверным страхом, немилосердно коверкая его.
Впрочем, Чумуки, как новобранец Гарри Киллера, и не мог больше знать и был даже неспособен объяснить причины чувства страха, которое, очевидно, было только отголоском общего ощущения, царившего в городе. Какая-то сила скрывалась за глухой стеной, ведущей ко дворцу. Какова сущность этой силы? Смогут ли они когда-нибудь это узнать и обратить на пользу себе?
Если их свободу явно ограничивали, как уже говорилось, то это не относилось к Жанне Бакстон. По приказу Гарри Киллера Чумуки объявил, что она может без всяких ограничений ходить по дворцу и эспланаде. Ей только запрещалось переходить Ред-Ривер, чего она, впрочем, и не могла бы сделать, так как караул Веселых ребят постоянно охранял Дворцовый мост.
Бесполезно говорить, что молодая девушка не воспользовалась разрешением: что бы ни случилось, участь ее не должна отличаться от судьбы товарищей по несчастью. И она оставалась пленницей, к великому изумлению Чумуки, который, со своей стороны, считал великолепным предложение, сделанное его бывшей госпоже.
— Твоя остается в тюрьме, нехорошо,— говорил он.— Когда твоя женится на Господине, хорошо. Твоя освободит тубабы.
Но Жанна Бакстон равнодушно слушала эти хвалебные речи в негритянском стиле, и Чумуки напрасно расточал красноречие.
Когда пленники не собирались на галерее или платформе бастиона, они занимались на досуге кто чем хотел.
Барсак обнаружил слабость сверх меры возгордиться твердой позицией, которую занял при свидании с Гарри Киллером. Заслуженные комплименты воспламенили его тщеславие, и он готов был не моргнув глазом идти на муки, чтобы только получить новые похвалы. Все его чувства нашли отражение в ораторских выступлениях: с тех пор он неустанно работал над речью, которую произнесет перед тираном при первом удобном случае; он отделывал и переделывал мстительное обращение, которое «импровизированно» бросит Киллеру в лицо, если тот осмелится возобновить свои постыдные предложения.
Доктор Шатонней и Сен-Берен, излечившийся от прострела, оба оказались «безработными»; один — из-за отсутствия больных, другой — в силу обстоятельств, мешавших ему заниматься любимым спортом. Оба они чаще всего составляли компанию Жанне Бакстон, пытаясь ее утешить. Воспоминание об отце, покинутом в уединении замка Гленор, тем более удручало девушку, что она теперь чувствовала себя способной смягчить глубокое отчаяние старца. Сможет ли она когда-нибудь принести ему пусть не полные, но уже волнующие доказательства невиновности Джорджа Бакстона?
Амедей Флоранс большую часть времени употреблял на ведение ежедневных записей. Ни на один день он не уклонился от выполнения профессионального долга. Если ему удастся вернуться в Европу, то, по крайней мере, приключения экспедиции Барсака станут известны до мельчайших подробностей.
Что касается Понсена, он не говорил и не делал ничего, не считая занесения в объемистый блокнот таинственных знаков, которыми так настоятельно интересовался Амедей Флоранс.
— Не будет ли с моей стороны нескромностью, господин Понсен,— осмелился однажды репортер обратиться к своему молчаливому компаньону, — спросить, что вы пишете с таким старанием?
Физиономия Понсена расцвела. О нет, это не будет нескромностью! Понсен, напротив, бесконечно польщен, что кто-то обратил внимание на его труды и проявил к ним интерес.
— Сейчас я решаю задачу,— сказал он с важным видом.
— Ба! — вскричал репортер.
— Да, сударь. Вот сейчас я занимаюсь такой: «А в два раза старше, чем был В, когда А было столько лет, сколько теперь В. Когда В будет в таком возрасте, в каком сейчас А, сумма их лет составит N. Сколько лет А и В?» Обозначая возраст А через X…
— Да это не задача, ваша маленькая выдумка, господин Понсен! — вскричал Амедей Флоранс.— Это просто китайская головоломка! И это упражнение вас забавляет?
— Скажите, страстно увлекает! Эта задача особенно изящна. Я без устали решаю ее с детства.
— С детства?! — переспросил ошеломленный Флоранс.
— Да, сударь! — не без тщеславия уверил Понсен. — Я сегодня решил ее в тысяча сто девяносто седьмой раз, и у меня получился для А ответ четыре тысячи семьсот восемьдесят восемь лет и три тысячи пятьсот девяносто один год для В.
— Это немолодые люди,— заметил Амедей Флоранс не моргнув глазом.— Ну, а остальные тысяча сто девяносто шесть решений…
— Не менее верны. Все числа, кратные девяти, удовлетворяют уравнению, и число точных решений бесконечно. Пусть я даже буду жить десять тысяч лет, я никогда не исчерпаю их все. Если мы примем возраст А за X, а возраст В за Y…
— Ах нет, господин Понсен! перебил испуганный Флоранс.— Лучше я предложу вам другую задачу, которая, по крайней мере, будет иметь для вас прелесть новизны.
— С удовольствием,— ответил Понсен, вооружаясь карандашом, чтобы записать условие.
— Три человека,— диктовал Амедей Флоранс,— один ростом в один метр девяносто сантиметров, другой — в один метр шестьдесят восемь сантиметров и третий — в двадцать семь сантиметров, пробежали триста тридцать два километра в двадцать восемь дней. Сколько километров пробегут за одну секунду восемь человек, из которых двое безногих, если известно, что их средний возраст сорок пять лет?
— Это задача на тройное правило,— сказал Понсен, глубокие морщины на лбу которого указывали на серьезное раздумье.
— Вы решите это на свежую голову,— поспешил посоветовать Амедей Флоранс.— И такие вычисления вы заносите в книжку во все время путешествия?
— Совсем нет, господин Флоранс! — запротестовал Понсен со значительным видом.— Задачи для меня лишь развлечение, отдых, игра ума. Обычно я занимаюсь материями гораздо более серьезными и высокими, поверьте!
— Осмелюсь ли спросить…
— Я — статистик,— скромно признался Понсен.
— Значит, здесь содержится статистика? — спросил Флоранс, показывая на знаменитый блокнот.
