— Черная буря.
Рекс Аталав обогнул пехоту комита Себастиана по большой дуге и ударил в тыл римским легионерам ночью, когда те остановились на привал. Бойня продолжалась до рассвета. Но с первыми лучами солнца древинги покинули римский лагерь и, никем не преследуемые, перешли по широкому мосту через реку Пад. Комиту Себастиану ничего другого не оставалось, как посыпать голову пеплом да хоронить убитых. Почти треть его легионеров полегла в этой страшной по своим последствиям бойне, а остальные были деморализованы настолько, что преследовать с ними уходящих к Риму древингов было бы чистым безумием.
Божественный Гонорий до такой степени поразился глупости своих военачальников, потерпевших поражением там, где это было практически невозможно, что просто потерял дар речи. Бессильное шипение, вырывавшееся из его горла, потрясло чиновников свиты куда больше, чем привычная ругань. Положение спас престарелый комит Перразий, поднесший императору кубок с вином. Осушив кубок, Гонорий рухнул в кресло без сил и осоловело уставился на взявшего слово магистра финансов Феона.
— Сиятельный Аттал прислал в Ровену своего человека. В Риме продовольствие на исходе. Точнее, его вообще нет. Отмечены случаи людоедства. Взбунтовавшаяся чернь напала на дом епископа Иннокентия и заставила почтенного старца под угрозой смерти принести жертвы этрусским богам, наславшим на город своих демонов.
— Человеческие жертвы? — заинтересовался приходящий в себя Гонорий.
— Пока нет. Но сиятельный Аттал утверждает, что кровь и без того льется по городу рекой. Вагилы не в силах совладать с безумцами, и префект вынужден снять со стен легионеров и бросить их на подавление бунта. Уже разграблено более десятка христианских храмов. В них устанавливают языческие алтари, дабы умилостивить старых богов, отвернувшихся от римлян. Аттал молит тебя о помощи, божественный Гонорий.
— И что, по-вашему, я должен сделать? — нахмурился император.
— Начать переговоры с готами, — осторожно посоветовал Феон. — В данной ситуации я не вижу иного выхода. Нужно предложить рексу Валии отступные в несколько миллионов денариев. И назначить его дуксом Галлии.
— Этот человек уже был дуксом, — недовольно буркнул император. — Он и его готы получали жалованье, но тем не менее они взбунтовались.
— После смерти сиятельного Стилихона ты, божественный Гонорий, лишил своим указом высокородного Валию всех званий и должностей и прекратил выплаты готам из имперской казны, — напомнил рассеянному владыке комит финансов.
— Но разве не ты, Феон, посоветовал мне это сделать? — вскипел император.
— Увы, — признал магистр. — Мой совет был неудачным. Я умоляю тебя, божественный Гонорий, внять просьбе сиятельного Аттала и спасти Рим.
— Хорошо, Феон, я поручаю переговоры с готами тебе. — Гонорий резко поднялся с кресла. — Ты можешь засыпать варваров золотом. Но ни должностей, ни земли готы от меня не получат. Не хватало еще, чтобы дуксами империи назначались демоны, посланцы языческих богов.
После ухода императора комит финансов бросил укоризненный взгляд на епископа Амвросия. Этот сухой как палка старец очень не вовремя появился в Ровене. И сиятельный Феон нисколько не сомневался, что именно Амвросий настраивает Гонория против готских вождей.
— Ты губишь империю, епископ, — зло прошипел Феон.
— Зато я спасаю веру, комит, — спокойно отозвался Амвросий.
— Но ведь слухи о демонах — это просто выдумка, — рассердился Феон. — Валия и Аталав такие же люди, как и мы с тобой.
— Теперь уже неважно, что думаешь по этому поводу ты, сиятельный Феон, — надменно бросил Амвросий. — Римская чернь считает их посланцами языческих богов, и любой договор с ними в глазах народа будет означать сделку с дьяволом. И если божественный Гонорий дрогнет сердцем и пойдет на поводу у сил Зла, то тогда и простые люди отвернутся от Христа.
Пораскинув умом и посоветовавшись с магистром Иовием и комитом Перразием, сиятельный Феон пришел к выводу, что в словах Амвросия здравого смысла больше, чем это кажется на первый взгляд. За готами Валией и Аталавом стояли жрецы языческих богов, причем не только римских. А это не те люди, которые выпустят жирный кусок, буквально падающий им в рот. Ведь Вечный город почти у них в руках. И хотя на его мостовые еще не ступила нога гота, вера в Христа уже зашаталась. Наверняка римская чернь не по своему почину бросилась разорять христианские храмы и славить прежних богов. За всем этим чувствовалась направляющая сила жрецов, потерявших свои привилегии, но еще не сложивших оружия.
— Пожалуй, я поеду с тобой, сиятельный Феон, — задумчиво проговорил Перразий. — Думаю, мое присутствие в Риме не будет лишним.
— А если мы попадем в лапы готов? — поморщился комит финансов.
— Какое дело готам до двух почтенных старцев, из которых сыплется песок, — криво усмехнулся Перразий.
Положим, Феон, едва переваливший шестидесятилетний рубеж, стариком себя пока не чувствовал, а вот для восьмидесятилетнего Перразия это путешествие в Рим могло оказаться последним. Впрочем, пока что комит агентов смотрел бодро. И если он решил потратить остатки сил, отпущенных ему богом, на спасение империи, то с какой же стати сиятельный Феон станет его отговаривать.
Путешествие высших чиновников в Рим прошло на редкость гладко. Несколько раз их карету останавливали готские дозоры, но, как и предполагал Перразий, никто не стал задерживать пожилых людей, стремившихся вернуться в родной город. Хотя готы честно предупреждали их, что в Риме голод.
— Я решил умереть в городе, где родился и вырос, — отвечал им на это Перразий и находил у варваров сочувствие и понимание.
— Не такие уж они демоны, — ухмылялся после таких встреч Феон. — Амвросию бы на них посмотреть.
— Люди как люди, — охотно соглашался с ним Перразий.
— Вот я говорю — вопрос в цене!
— Поживем — увидим.
Готы впускали в осажденный город всех желающих, зато никого из Рима не выпускали. Политика, что ни говори, была мудрой. Жителям разоренных городков и сел просто деваться было некуда, и они толпами стекались в Вечный город, увеличивая его и без того огромное население. Именно с этими людьми в Рим проникали слухи о непобедимых готах и равнодушии Гонория, который пальцем не пошевелил, чтобы спасти гибнущее от голода и эпидемий население. Последнее было неправдой. Император делал все от него зависящее, чтобы помочь Риму. К сожалению, неудачи преследовали его военачальников. Они терпели одно поражение за другим. Гонорий посылал отчаянные призывы и к брату Аркадию и префектам с просьбой о помощи если не людьми, то продовольствием. На эти призывы откликнулся только сиятельный Гераклион, префект Африки, приславший флотилию судов, под завязку нагруженных зерном, но, к сожалению, флотилия была захвачена в порту готами, и римлянам оставалось только скрежетать зубами и в отчаянии взывать к небу.
