только им. Так что хоть и пальцем, но зубы я почистила. Когда хотя бы в мелочах чувствуешь себя более-менее комфортно, почему-то легче пережить глобальные катаклизмы.
Делать было абсолютно нечего, и я вернулась к шалашу, который негласно стал моей камерой. Внутрь идти тоже не очень хотелось, так что я уселась на бревне, наблюдая за жизнью лагеря. Все при деле — мужики возятся, обустраивая дополнительные удобства. У женщин своих дел полно. Смотрю, даже корову умудрились сюда протащить. Господи, ну и возни с этим рогатым монстром — уже которую по счёту охапку травы они ей таскают?
Я вроде как получаюсь бездельница, но предложи я сейчас помощь, не очень хочется выслушивать, куда меня пошлют. Пока взрослые были заняты, мелкие развлекали себя как могли. Двое пацанят ветками красочно изображали как расстреливают собак-фашистов. Рядом крутилась девчушка лет пяти, и конечно же они её сшибли прямо в мокрую траву. Мелкая захныкала, разглядывая перепачканную тряпичную куклу.
— К мамке иди, плакса, — отмахнулись маленькие засранцы.
Девчонка сунулась было к мамке, но была тоже послана. Тётки, прихватив корзины, похоже, намылились по грибы. Глядя на несчастное личико девчушки, я тихонько позвала:
— Иди сюда.
Она нерешительно подошла и, насупившись, сказала:
— Мамка не велела говорить с тобой.
Я вздохнула — все это понятно. Не то чтоб я так уж любила возиться с мелочью, но острая жалость при виде ребёнка, от которого вроде по понятным причинам отмахнулись взрослые, побудила меня так легко не сдаваться.
— Ну если нельзя говорить, то и не будем. Давай я посмотрю, что можно сделать с твоей куклой.
Девочка поколебалась, но протянула мне замусоленное тряпичное страшилище. Эх, я сразу вспомнила, как у моих знакомых дети воротили носы от самых навороченных игрушек, пресыщенные их изобилием.
— Пойдём.
Я решительно направилась к навесу. Нашла там ведро с водой, какую-то миску и попыталась привести в пристойный вид несчастную куклу, которая для девочки наверняка очень дорога.
— А Петька говорит, что ты фриц, и у тебя есть рога и хвост, покажешь?
Ну и как тут не ржать?
— Открою тебе секрет, я… — тут я замялась. — Девочка, как и ты. Постарше, конечно, но точно не фриц, — Хороша девочка, но а что я должна была сказать ребёнку? — Ну вот. Высохнет, и сможешь снова играть, — я положила её отмытое сокровище на бревно.
— У неё ещё волосы сильно запутались, — пискнула малышка. — А мамка говорит, что ей некогда заниматься такой ерундой.
Волосами у этой hand-made куклы называлась перепутанная копна кое-как пришитых ниток. В прошлой жизни у меня были длинные волосы, и разумеется я освоила плетение самых разнообразных косичек.
— Когда закончится война, я уверена, мама сделает тебе новых кукол. Сошьёте для них красивые одёжки, и ты сможешь наряжать их.
Нет, не умею я разговаривать с детьми. Всегда чувствую себя по-дурацки — на равных вроде разговаривать рано, а сюсюкать противно. Надо же, у этого тряпичного чудища получилась довольно стильная причёска. Главное — малышка улыбается. Она бережно взяла куклу:
— Ой, как красиво. А почему ты тётя, а волосы коротенькие, как у мальчика?
— Ну, во-первых, я не тётя, — машинально отбилась я. — А волосы короткие… Так сейчас ведь война. Кому они нужны, длинные волосы? Они ещё отрастут…
— Маришка, ты почему здесь стоишь? — к нам бежала разгневанная тётка с перекошенной физиономией.
Блин, чувствую себя какой-то Малифисентой. Спохватились они, что деточка с чудовищем беседует. Где вас раньше носило, мадам? Тётка подхватила Маришку и потащила прочь, выговаривая:
— Вот узнает мамка, битая будешь…
Олеся, наблюдавшая эту картину, не преминула меня поддеть:
— Ну, а что ты хочешь? К предателям и врагам народа отношение только такое.
И тут меня переклинило. Ну, кто бы говорил? Я понимаю, она действовала во благо интересов партизан, но ведь тоже играла довольно грязно. При этом я по уши в дерьме и перебежчица, а она чуть ли не народная героиня?
— А чем ты от меня отличаешься? — окрысилась я. — Или забыла каким макаром пыталась меня сюда выманить, а? Олеся вскрикнула и побледнела, а я, проследив её взгляд, повернулась и столкнулась со Степаном. Страшен русский мужик в гневе, как бы не прибил нас обеих.
— Говори, — хрипло приказал он, обжигая тяжёлым взглядом.
Отступать мне было некуда, да и зла я была на эту девчонку. Вот пусть батя и узнает, что дочурка не такая уж невинная овечка.
— Уж не знаю, как она должна была приманить вам немца. Да только пока не узнала, что я девушка, ваша доченька пыталась меня соблазнить.
— Чего? — Степан напряжённо застыл, и тут Олеська кинулась к нему, хватая за руки и зачастив:
— Батя, я ж за тебя боялась. Я решила, лучше сама приведу фрица, чем ты будешь рисковать. Если бы я оглушила его, как ты говорил, ты бы попался когда пришёл за ним…
Вон оно как. А я все ломала голову, неужто девчонке так прямо и приказали отдаться подлой фашисткой гадине? А нет, оказывается, ей надо было по-тихому меня оглушить, а Степан, рискуя, пробрался бы в село и уж как-нибудь отбуксировал пленного в лес. Олеся, получается, хотела прикрыть отца, который отнюдь не был ей благодарен за такую заботу.
— Дура, — он отвесил плачущей Олеське подзатыльник и повернулся ко мне: — Ты Громову про это говорила?
— Нет, — похоже, он не верит. — Можете сами спросить у него, — фыркнула я.
Степан подвис на пару минут, явно что-то обдумывая, и выдал:
— Ты, — кивнул в мою сторону. — Скройся от греха подальше. И так народ злой, как бы
