Дело в том, что те, кто борется с капитализмом как системой, противоречащей принципам морали и религии, некритично и легкомысленно признали все экономические учения социалистов и коммунистов. Подобно марксистам, они приписали все зло – экономические кризисы, безработицу, бедность, преступления и множество других пороков – действию капитализма, а все положительное – высокий уровень жизни в капиталистических странах, развитие технологии, снижение смертности, и т.д. – действиям правительства и профсоюзов. Они невольно разделяют все догмы марксизма, кроме его (просто случайного) атеизма. Капитуляция философской этики и религии перед лицом антикапиталистических учений является величайшим триумфом социалистической и интервенционистской пропаганды. Это низводит философскую этику и религию до уровня подручных у сил, стремящихся разрушить западную цивилизацию. Называя капитализм несправедливым и заявляя, что его отмена установит справедливость, моралисты и священнослужители оказывают бесценную услугу социалистам и интервенционистам и освобождают их от величайшей обузы – невозможности опровергнуть критику экономистами их планов посредством дискурсивного рассуждения.
Необходимо повторить, что никакая аргументация, основанная на принципах философской этики или христианской веры, не может отвергать экономическую систему, которая добилась успеха в улучшении материальных условий жизни всех людей, как несправедливую в своей основе и присваивать эпитет «справедливая» системе, которая распространяет нищету и голод. Оценка любой экономической системы должна производится на основе тщательного анализа ее результатов, а не путем апелляции к произвольной концепции справедливости, пренебрегающей тем, чтобы полностью учесть эти результаты.
Глава 16. Современные тенденции и будущее
1. Обращение вспять тенденции к свободе
С XVII в. философы, обсуждая основное содержание истории, начали акцентировать проблемы свободы и зависимости. Их концепции были весьма неопределенны, заимствованы из политической философии Древней Греции и находились под влиянием преобладающих интерпретаций условий германских племен, вторжение которых разрушило Западную Римскую империю. В соответствии со взглядами этих мыслителей свобода является изначальным состоянием человечества, а правление королей возникло в ходе дальнейшей истории. В библейском повествовании о провозглашении царствования Саула они находили как подтверждение своей доктрины, так и весьма неприглядное описание особенностей царского правления <Цар 8:11–18>. Историческая эволюция, делали они вывод, лишила человека его неотчуждаемого права на свободу.
Философы эпохи Просвещения были практически едины, отвергая претензии на наследственную королевскую власть и рекомендуя республиканскую форму правления. Королевская полиция вынуждала их соблюдать осторожность в выражении своих идей, однако народ мог читать между строк. Накануне американской и французской революций монархия потеряла свое вековое влияние на человеческие умы. Огромный престиж, которым пользовалась Англия, в то время самая богатая и самая могущественная держава, подсказывал компромисс между двумя несовместимыми принципами правления, вполне удовлетворительно функционировавший в Великобритании. Однако древние местные династии континентальной Европы не были готовы смириться с низведением себя до чисто церемониального положения, с которым, в конце концов, хотя и после определенного сопротивления, пришлось согласиться чужеземной династии в Великобритании. Они лишились своих корон, потому что пренебрегли ролью того, кого граф Шамбор назвал «законным королем революции».
В период расцвета либерализма господствовало мнение, что тенденция к власти народа неодолима. Даже консерваторы, отстаивающие возвращение к монархическому абсолютизму, сословным привилегиям дворянства и цензуре, были в большей или меньшей степени убеждены, что их борьба обречена на неудачу. Гегель, сторонник прусского абсолютизма, считал удобным на словах признавать повсеместно признанную философскую доктрину, определяя историю как «прогресс в сознании свободы» [56].
Но затем подросло новое поколение, отвергнувшее все идеалы либерального движения и, в отличие от Гегеля, не скрывающее свои истинные намерения за лицемерным почитанием слова свобода. Несмотря на симпатии к принципам этих самозванных социальных реформаторов, Джон Стюарт Милль не мог не назвать их проекты – а особенно проекты Огюста Конта – гибелью свободы <Письмо к Хариет Милль, 15 янв. 1855 г. Hayek F.A. John Stuart Mill and Harriet Taylor. – Chicago: University of Chicago Press. 1951. P. 216>. В глазах этих радикалов злейшими врагами человечества были не деспоты, а изгнавшая их «буржуазия». Буржуазия, говорили они, обманула народ, провозгласив фальшивые лозунги свободы, равенства перед законом и представительного правительства. В действительности же буржуазия жаждала беззаботно эксплуатировать подавляющее большинство честных людей. Демократия была в сущности плутодемократией, шорами, скрывающими неограниченную диктатуру капиталистов. Массам необходима не свобода и участие в управление делами государства, а всемогущество «подлинных друзей» народа, авангарда пролетариата или харизматического вождя. Ни один читатель книг и памфлетов революционного социализма не может не понять, что их авторы стремятся не к свободе, а к неограниченному тоталитарному деспотизму. Но до тех пор, пока социалисты не захватили власть, для ведения своей пропаганды они крайне нуждались в институтах и биллях «плутократического» либерализма. Как оппозиционная партия они не могут обойтись ни без публичности предоставляемой им парламентской трибуны, ни без свободы слова, совести и печати. Таким образом, им вынужденно приходится включать в свою программу свободы и гражданские права, которые они твердо намерены упразднить, как только захватят власть. Ибо, как заявил Бухарин, после захвата России большевиками, было бы смешно требовать от капиталистов свободы для рабочего движения, не требуя свободы для всех <Бухарин Н.И. Программа коммунистов (большевиков). – Калуга, 1918. С. 28>.
В первые годы своего режима Советы и не думали скрывать своего отвращения к народному правительству и гражданским свободам, и открыто превозносили свои диктаторские методы. Но в конце тридцатых годов они осознали, что их незамаскированная программа антисвободы непопулярна в Западной Европе и Северной Америке. Когда испугались перевооружения Германии, то захотели установить дружественные отношения с Западом и внезапно изменили свое отношение к терминам (но не идеям) – демократия, конституционное правительство и гражданские свободы. Они провозгласили лозунг «народный фронт» и заключили союз с соперничающими социалистическими фракциями, которых до этого клеймили как социал-предателей. Россия получила конституцию, которую подобострастные писаки во всем мире восхваляли как самый совершенный документ в истории, несмотря на то, что она основывалась на принципе однопартийности, отрицании гражданских свобод. С тех пор самые варварские и деспотичные правительства стали называть себя «народными демократиями».
История XIX и XX вв. опровергла предсказания и надежды философов эпохи Просвещения. Народы не пошли по дороге свободы, конституционного правительства, гражданских прав, свободной торговли, мира и доброй воли в отношениях между странами. Наоборот, сформировалась тенденция к тоталитаризму и социализму. И более того, есть люди, которые утверждают, что эта тенденция является конечной фазой истории и что она никогда не уступит дорогу никакой другой тенденции.
2. Возникновение идеологии равенства богатства и доходов
С незапамятных времен жизненная философия простого человека без лишних вопросов принимала факт сословных различий и необходимость подчинения тем, кто обладает властью. Первейшей необходимостью для человека является защита от враждебных нападений со стороны других людей и групп людей. Только находясь в безопасности от нападений врагов, он может собирать пищу, строить дом, заводить семью, короче, выживать. Среди всех благ жизнь стоит на первом месте, и никакая цена за ее сохранение не казалась высокой для людей, изнуренных хищническими набегами. Остаться живым в качестве раба, полагали они, все же лучше, чем быть убитым. Иметь доброжелательного хозяина было счастьем, но и жестокий господин был предпочтительнее отсутствия какой бы то ни было защиты. Люди рождаются неравными. Одни рождаются сильными и сообразительными, другие – слабыми и неуклюжими. У последних нет иного выбора, кроме как сдаться и связать свою судьбу с судьбой могущественного сюзерена. Бог, говорили священники, так устроил этот мир.
