Но погружение в литературное Зазеркалье дает вовсе не Набоков, а вечный антагонист Марины Палей, Лев Толстой. Толстовские мотивы встречаются у нее все чаще. В одной из лучших глав романа «Klemens» Майк с женой, сыном и своим немецким возлюбленным встречают Новый год. Идиллия у камелька, с грецкими орехами в серебряных обертках, с музыкой Чайковского, с кошкой Марой (sic!) на коленях постепенно перетекает в идиллию литературную, и вот уже острый и желчный роман сменяется совсем другой литературной реальностью: «как ты изволил почивать, душа моя?» Мир Майка и Клеменса посещают Сонечка и Карл Иваныч из «Детства», как еще раньше герои «Анны Карениной» и «Войны и мира» посетили пятую, заключительную, часть «Славянского акцента». Что уж говорить о «Дюссельдорфском ужасе» («Klemens»), отголоске ужаса арзамасского, с той, впрочем, принципиальной разницей, что жизнелюбивый Толстой испытал ужас смерти, а Майк — ужас жизни.
Набокову любовь к России вполне заменяла любовь к Выре, его родовому имению. Пламенная ненависть Марины Палей к России уравновешивается нежнейшими чувствами к стране ее детства, Ингерманландии. Лучшие страницы ее романов и повестей посвящены сосновым борам и снегопадам, волнам холодной Балтики и берегам Финского залива. Пересказывать ее описания так же бессмысленно, как своими словами пересказывать стихи или напевать оперные арии, желая передать голос любимого тенора. «Мне Рабинович напел…» Ну-ну. Вы только оцените, как Марина Палей описывает звук падающего снега: «сонмы незримых ангелов, переглядываясь и подавая друг дружке тайные знаки, шуршат густыми шелковистыми своими ресницами…»[258].
Нежная любовь к природе — плод той же иллюзии. Даже внимательный зритель программы «В мире животных» знает о борьбе за существование. Марина сверх того хорошо помнит строчки Заболоцкого:
Жук ел траву, жука клевала птица,Хорек пил мозг из птичьей головы…
Но иллюзия позволяет на время забыть о печальной правде. По крайне мере в тех местах, «где ступала разве что лапа егерской собаки».
«Стойкий оловянный солдатик русской литературы» — это самоидентификация Марины Палей ассоциируется у меня со словами героя старого советского фильма: «Я солдат и не знаю слов любви». Прибавьте к этому обилие военных, армейских, милитаристских образов в творчестве Палей. Героиня «Хутора» ощущает себя командиром взвода десантников. Сама Марина, перечисляя содержимое своей сумочки, называет, между прочим, русский перевод «Воспоминаний солдата» Гейнца Гудериана. Вот уж, согласитесь, неженское чтение! И все-таки Марина Палей написала едва ли не лучший в русской литературе последних лет роман о любви — «Дань саламандре».
«Я мечтала, чтобы когда-нибудь — кто-нибудь помимо меня — открыл мою дверь своим собственным ключом».
Любовь провоцирует настоящую творческую мутацию. В романе появляются словосочетания, которые просто невозможно представить в обычной, «не любовной» книге Марины: «милая, дощатая, крашенная когда-то в голубой цвет времянка — уютно-обшарпанная», «родные облупленные электрички», «обшарпанные крыши я люблю в сто тысяч раз больше сверкающих куполов». Вот уж, воистину, Зазеркалье, ведь в «нормальном» романе или рассказе Палей обшарпанное — синоним убогого, российского, проклятого. Здесь же все иначе. Ироничная и злая героиня тает при одном виде башмачков своей «девочки». Лесбийская любовь здесь, как и гомосексуальное влечение в «Klemens», подчеркивает одиночество человека, обращенного к самому себе. Впрочем, половая принадлежность героев Марины Палей никогда не имела большого значения. Не случайно Марина, желая избавиться от клейма «женской прозы», в нулевые все чаще делала героя-повествователя мужчиной («Ланч», «Klemens») или даже транссексуалом («Жора Жирняго»), что и в самом деле вызвало недоумение, например, у Марии Ремизовой. Столь же свободно Палей вмешивается и в сексуальную ориентацию героев, она для нее не важна, ведь любовь здесь лишь в последнюю очередь связана с чувственностью, с желанием. Возлюбленному она предлагает разделить «счастье побега», но здесь Марина Палей уже требует невозможного, ведь экзистенция доступна лишь одиночкам. Любовь обречена, и Палей, потихоньку готовит читателя к неизбежному, ставит вешки, одну за другой. Хищный оскал нежной «девочки», хищный месяц, «словно кошачий коготь, нацеленный на стайку звезд». В конце концов, вместо светло-русой красавицы с картины Пластова «Весна», перед глазами героини встает «темное от крови лицо, <…> резко рассеченное на куски черной решеткой».
Обман раскрывается, как и положено, на последних страницах, а любовь исчезает в пламени пиротехнического взрыва, вся трогательная история «девочки» оказалась циничным обманом, все было сочинено, придумано, но «мне хочется крикнуть: ну и что?! Какая разница?» Обман дарит ощущение подлинной радости, любви, свободы, независимости. «…А разве это не величайшее для человека счастье — не чувствовать себя пойманным? Будучи пойманным, просто не чувствовать себя пойманным, и все?», — вопрошает героиня рассказа «Вода и пламень»[259]. Пусть эта мысль станет утешением для читателей Марины Палей, может быть, одного из самых прекрасных и самых печальных писателей современной русской литературы.
Авторский вариант статьи, впервые опубликованной в журнале «Вопросы литературы»
Этюд в красно-коричневых тонах
(Александр Проханов)
Да, этюд, не более. Большой, в масштабе 1:1, портрет уже написан Львом Данилкиным[260], автором самого основательного исследования о Проханове. Но тема далеко не исчерпана. “Человек с яйцом” вышел два года назад. С тех пор Проханов успел выпустить несколько романов в издательствах “Амфора”, “Вагриус”, “Эксмо” и уйму передовиц в газете “Завтра”. Плодовитость ему свойственна. Трудно сказать, сколько книг написал Проханов, ведь он нередко переиздает один и тот же роман (иногда слегка отредактированный, иногда переписанный) под разными названиями. Так, “Красно-коричневый” стал “Парламентом в огне”, а теперь называется “Среди пуль”. “И вот приходит ветер…” известен еще как “Бой на Рио-Коко” и “Контрас на глиняных ногах”. У “Последнего солдата империи” есть две редакции. Но если даже не считать этих двойных / тройных романов, то плодовитость Проханова все равно производит впечатление. Каждый год он выпускает не менее одного (нередко — два-три) романа, кроме того, регулярно сочиняет передовицы для своей газеты.
Критики в большинстве своем относятся к Проханову предвзято. Андрей Немзер сравнивал присуждение автору “Гексогена” премии “Национальный бестселлер” с приходом Гитлера к власти и призывал осудить роман Проханова, не читая: “Грех, дескать, обращаться с “Гексогеном” по модели “не читал, но скажу”… А почему, собственно, грех-то? Каких открытий чудных можно ожидать от автора, чье косноязычие давно вошло в пословицу и сопоставимо лишь с его же честолюбием, куражливым бесстыдством и идеологической нетерпимостью?”[261] Петр Алешковский называл книги Проханова “стандартной совписовской литературой семидесятых годов”[262], Александр Агеев — “эпигонской лажей”[263] и “чушью собачьей”[264].
Неприязнь к Проханову или к идеям, которые Проханов защищает, отрицательно сказалась на профессиональных навыках многоопытных критиков и литературоведов. Книги Проханова они читают невнимательно, а потому умудряются наделать ошибок даже в пересказе сюжета самого известного на сегодняшний день его романа. Мария Ремизова по невнимательности “взорвала” самолет с Избранником (Путиным), хотя в романе взрывается совсем другой самолет[265]. Илья Кукулин зачислил Проханова в апологеты КГБ и даже переименовал “соловья Генштаба” в “соловья КГБ”, ссылаясь на “Идущих в ночи” и “Господина Гексогена”[266]. Эти ссылки озадачивают, ведь в романе “Идущие в ночи” нет ни одного героя-“комитетчика”, а КГБ/ФСБ даже не упоминается. В “Гексогене” же “Орден КГБ” и вовсе оказывается враждебной антирусской силой.
Автор “Политолога” слишком одиозен, слишком политизирован, чтобы стать предметом сугубо академических штудий[267]. Проханов не только прозаик, но и политический деятель, журналист, издатель газеты “Завтра”, самого успешного периодического издания националистической оппозиции. Между творчеством Проханова-писателя и публицистикой Проханова-журналиста нет четкой границы, ни идейной, ни эстетической. Его поздние (начиная со второй половины 1990-х) романы развивают идеи, выдвинутые в газетных статьях. “Галлюцинаторная” эстетика Проханова впервые появилась в газете “Завтра” и лишь затем перешла на страницы романов.
