лишая возможности говорить и мусолить решенный вопрос. Бессмысленно. Да и резерва на разговоры не осталось.
— Ты что-то говорила про повторить?
Не дожидаясь ответа, склоняюсь ниже и нападаю на ее офигенную грудь. Обрушиваюсь с бешенной жаждой, срывая крышесносные стоны с ее губ. Впиваюсь зубами, следом сосу и снова кусаю напряженный сосок, а затем зализываю с особой нежностью. Другой атакую рукой, несильно щипая, лаская и раскатывая между пальцами.
— Пиздец, какая ты, — хриплю на низких. — Не устану повторять… Охренительно вкусная.
По телу бомбят раскаты возбуждения, член в какой-то агонии скользит по промежности Ми, утопая в ее наслаждении, и требует войти на свою уже захваченную территорию. Осознанно торможу порыв, растягивая и без того лютое удовольствие.
Мила же… раскрывает ноги шире, выгибается навстречу и так сладко стонет… А когда обхватывает меня ладошкой и направляет к своему входу — из глаз словно искры летят.
Толкаюсь на всю длину не слишком спешно, но достаточно быстро, чтобы одуреть от предельных ощущений. А они другие… Не такие как в первый раз. Помутненным рассудком не сразу допираю, в упор не вижу причин.
Прошибает глобально. По всей площади тела колотит нещадно.
Пока натужно перевожу дыхание, Ми побуждает к движению — то прижимается ближе, то отстраняется на минимальное расстояние. И я, наконец, только сейчас понимаю, что ощущаю ее кожа к коже…
Крышу подрывает. Накрыло лютейше. Но я двигаюсь…
С сиплыми хрипами тащусь наружу и следом рвусь глубже, до новых припадков и потери ума. От размеренного скольжения до более быстрых толчков, пока не замираю, чтобы вынужденно снизить накал.
— Тём, — шепчет Мила. — Хочу на тебе…
Покидаю ее тиски, боясь разрядиться раньше, чем она достигнет своего пика. Откидываюсь на спину и утягиваю наверх свою требовательную заю, что готова познать и другие оттенки удовольствия.
Насаживается сама, неспеша и дрожа всем телом. Прикрывая глаза, учащенно дышит. А когда поднимает веки и проходится языком вскользь по распахнутым губах, крепче впиваюсь пальцами в ее бедра, теряясь и утопая в ее затянутом похотью взгляде, что отражает мой собственный.
— Нормально?
Черт знает, откуда берутся силы говорить, но не спросить не могу. С какой-то сладкой мукой проживаю каждую секунду. Кайфую в моменте, тяну, растягиваю и давлю желание сорваться на условный бег. Топлю в чувствах и ощущениях.
— Очень…
Как же она охерительно смотрится на мне… Восхитительно.
И когда начинаю размеренно двигаться, проникая глубже, выхожу и снова толкаюсь в нее — стираются все установки, последние ограничители отлетают. И я срываюсь на ускоренный темп.
Так быстро, так медленно.
Так много, так мало.
Так остро и глубоко, до краев и на верхах сплошного, безмерного, адового и райского наслаждения.
Разрушаясь и объединяясь в одно целое, кончаем практически одновременно.
Глохну от протяжных стонов и судорожных криков Ми, прижимая ее к груди, когда обессиленно падает на меня. Слепну от собственного удовольствия и мощнейшей эйфории, вытаскивая член наружу и изливаясь на ее ягодицы и поясницу.
Долго… слишком долго пытаемся выровнять сбившееся дыхание и успокоить сердцебиение для такого стремительного подъема и разрыва при падении.
Донельзя. До смерти.
Моя реальная Ми… Реальная.
ЭПИЛОГ
спустя 9 лет
Спойлер:
Даже после самой темной ночи наступает рассвет…
— Соколова! С ума сошла?! Куда собралась?
Хватаюсь рукой за дверь, пытаясь заскочить следом за нашим кардиохирургом.
— Борис Сергеевич, я же кардиолог!
Сердце так громко стучит в груди, что я едва разбираю его слова. Совсем не соображаю, что творю… Готова бежать в операционную за командой специалистов.
— Твою ж мать, не зли меня! — багровеет он. — В ординаторской жди, а лучше иди домой.
Господи! Да я же и вправду сойду с ума!
Нервно кусаю губы и смотрю на захлопнувшуюся перед носом дверь. От бессилия готова на стену лезть.
Трясущимися руками достаю телефон и набираю мужа. Пока слушаю в трубке мучительно длинные гудки, принимаюсь мерить шагами коридоры клиники. Так и не дождавшись ответа от Артёма, беспомощно скулю.
Не знаю, сколько проходит времени — час или два, по моим ощущениям все двадцать четыре. И как только дверь распахивается, мигом подлетаю к хирургу, вглядываясь в его лицо.
Он лишь качает головой, мысленно отчитывая меня, и улыбается одними уголками губ.
— Живой? — всё, что могу прохрипеть пересохшими губами.
— Соколова… — его тон все такой же порицающий, но в то же время в голосе чувствуется некое снисхождение. — Конечно, живой! Домой иди, — бросает он и уходит.
С невероятным облегчением перевожу дыхание и ощущаю, как обрушивается усталость. Прикрыв глаза, мысленно благодарю Бога за то, что оберег ребенка и даровал ему шанс на счастливую жизнь.
С трудом разлепляю веки, иду за своими вещами и покидаю стены клиники.
Пока еду домой, пытаюсь успокоиться, всеми силами контролируя свои эмоции. Не хочу, чтобы муж видел, как сложно мне сейчас приходится. Но едва добираюсь до нашей квартиры, тут же бросаюсь к нему на шею, крепко обхватывая шею и прижимаясь всем телом.
В его объятиях мне всегда становится легче. Страхи отступают. На смену им приходит чувство благодарности и радости. Я безмерно счастлива быть с ним, дарить и принимать любовь, знать, что он рядом, и видеть как необходима ему самому.
— Что случилось, Ми? — беспокоится он, гладя меня по волосам и скользя ладонью по лопаткам. Прячет в своих руках, остро чувствуя такие моменты, когда он мне так нужен.
А нужен — всегда.
— Кирилл… — шепчу, уже понимая, что не смогу промолчать. — Помнишь, рассказывала про мальчика, который у меня наблюдался? — отстраняюсь, заглядывая ему в глаза.
— Помню, ему стало хуже?
— Нет! То есть да… То есть, — тяжело вздыхаю и пытаюсь собраться с мыслями. — В общем, его сегодня прооперировали… Но он поправится, — убеждаю не только мужа, но и себя.
Артём ничего не говорит, лишь шумно дышит, поджимая
