изданной книги). Я не был слепым, и времена «сталинизма» мне вовсе не нравились, но для собственной пользы я говорил себе: я вышел целым из множества военных опасностей, ничего более не желал, чем НАДЕЖДЫ на лучшее время, что теперь мы несем РАСХОДЫ за социальные перемены, которые через 20–30 лет дадут прекрасный урожай свободы, всеобщего благосостояния, расцвета науки и т. п.
Я иногда слышу и читаю, что от написания книг на современную тематику, как «Больница Преображения», я отправился на территорию фантастики, чтобы избежать цензора. Не считаю, что я прятался в фантастике, как в кукурузе. Доказательством является моя первая, наивная книжка «Человек с Марса» 1946 года, когда у нас ничего не было известно о социалистическом реализме. Писатель, ограничивающийся современной тематикой, имеет пространство сюжетных маневров, ограниченное «граничными условиями» этой современности. (Разумеется, можно писать неправду о современности, но это меня не привлекало). Писатель в жанре SF кроме сюжета должен построить мир, в котором он этот сюжет разместит: это дает поле для экспериментирования, в котором — видимо — я всегда НУЖДАЛСЯ. Таким образом, во-первых, «мои миры» были, как правило, отклонены от реального мира в сторону разнообразных «преувеличений» всяких явлений и зародышей, таящихся УЖЕ в действительности, и, во-вторых, я использовал фантастические средства и декорации всегда в НАТУРАЛИСТИЧЕСКОМ виде для выражения — «проверки в прототипах» — различных общественных ситуаций, влияний новых открытий на общественную стабильность и т. п. Знаю, что звучит это так, словно бы я писал какие-то социально-философские трактаты, наполненные очень абстрактными гипотезами, но тут я опускаю (ибо вынужден) то, что занимался я этими ИГРАМИ как разновидностью РАЗВЛЕЧЕНИЯ — серьезно, полусерьезно, иронично и т. п.
Сопровождало ли меня ПОЗНАВАТЕЛЬНОЕ намерение? Безусловно, да, но только из-за того, что таковы, а не иные мои взгляды, мои интересы, что я предпочитал читать Стива Хокинга, а не Айзека Азимова. Я писал то, что получалось, что хотел и, возможно, даже должен был написать. Я допускаю, что написал «Диалоги» — в то время я даже не мог предположить, что получу шанс на публикацию, — поскольку кровавые «ошибки и искажения», ведущие от главных идеалов до массовых преступлений, волновали меня. Там я высказывал свое четкое убеждение, что МОЖНО построить лучший мир, только требует он проб и ошибок, потому что ТАКИМ всегда был путь человеческого познания. Без человеческих жертв мы не могли бы научиться летать, а построить «лучший мир» несравнимо трудней, чем летающую машину.
Почему почти вся американская «научная» фантастика антинаучна, как бы с точки зрения реальности «отклонена» в сторону, противоположную моей — именно в сторону иррационализма — не знаю. Сказать, что «с жиру бесятся»[12] — это слишком мало для объяснения. Эта тенденция, все еще усиливающаяся, производства «телепатических вторжений», «галактических войн», нападений вампиров, построения сюжетов по схеме «они нас» или «мы их» завоевываем — казалась мне всегда сужением возможностей, какие дает научная фантастика. Кроме того, мне никогда даже не пришло в голову, чтобы серьезно показывать нечеловеческие существа с их «психического нутра». Я считал бы это не имеющей законной силы узурпацией: мы люди и потому не можем НИЧЕГО знать о «сознании» других разумных созданий. Собрание этих различий, вероятно, привело к тому, что американцы, и прежде всего коллеги по перу, терпеть меня не могли и в конце концов после ряда моих критических статей в прессе США выкинули меня из почетного членства в «Science Fiction Writers of America»[13] (при этом, чтобы еще было смешнее, Азимов написал, что Лем атакует американскую SF по приказу своего коммунистического правительства).
Когда в фантастику вводится «всемогущество» при помощи МАГИИ, КОЛДОВСТВА, ЗАКЛЯТИЙ, ЧУДОВИЩ, заинтересованных главным образом в захвате планет и убийстве их жителей — в моих глазах с печатных страниц исчезает последняя частица ПОЗНАНИЯ: мы не узнаем абсолютно НИЧЕГО о действительном мире, а придуманный намного менее необычен, удивителен, фантастичен, чем реальный. Вирус СПИДа, битве которого с нашим видом я два года уделяю много внимания, намного более жуткий, чем все галактические чудовища вместе взятые. Это, в конце концов, — вероятно — дела вкуса, но не только. Я не понимаю, откуда поголовное бегство от проблем нашего мира в фантастической литературе Запада. Ведь угроз, причем реальных, множество: климатических, экономических, технологических — разве их мало? Я могу только выразить свою беспомощность относительно этого эскапизма, который руководит американцами.
В моих беллетристических «поучениях» и «прогнозах» всегда было много игры, иногда комической, даже когда речь шла о проблемах необычайно серьезных, что сегодня каждый может легко констатировать. Потому что были это, например, такие вопросы, как падение римского правила «mater semper certa est», говорящего, что мать всегда ОДНА — в настоящее время законодатели разных государств по-разному оценивают достижение медицины, благодаря которому могут быть две матери: та, от которой происходит яйцеклетка, то есть мать биологическая, и та, которая выносила плод вплоть до родов. Можно ли «нанимать» женщину, чтобы она выносила плод за другую? Одни говорят, что нет. Но если женщина сама НЕ может выносить плод, а хочет иметь собственного ребенка, то есть происходящего из ее организма, из которого взята яйцеклетка? Вот дилемма. Сейчас их множество.
Когда-то я писал об отчаянной борьбе законодателей и юристов с исторически невероятными ситуациями: кто-то является «отчасти» естественным, а «отчасти» создан из протезов, которые заменяют ему потерянные органы, но не может оплатить производителю протезов, который в судебном порядке требует «возврата своей собственности»[14], о том, что в некоей цивилизации генная инженерия делает возможным проектирование формы тела и разума, существует «Главный институт проектирования тела и психики» — ГИПРОТЕПС[15]. Когда я писал о таких вещах, не было еще ни «возможности двух матерей», ни «банков спермы лауреатов Нобелевской премии» (как в США), ни генетической инженерии. Поэтому, чтобы придать некую живость сложности этой проблематики, я облачал ее в юмористические одеяния. И потому МОЖНО удовлетвориться только поверхностной комичностью, несмотря на то, что речь идет о проблемах страшно серьезных. Более того: с каждым годом «чистая фантастичность» многих моих произведений начинает «заполнять и заселять» мир в результате ускорения развития науки вообще, а биологии и технологии манипулирования наследственностью в особенности. На самом деле, когда я писал, я никогда не думал, забавляясь написанным, что эти мои проектируемые далеко в будущее ситуации — дилеммы, сильно запутанные в моральных антиномиях действия (антиномия действия — это такая противоречивость ситуации, когда каждый выход оказывается в каком-то отношении НЕПРАВИЛЬНЫМ, а правильного нет), будут настигнуты действительностью. Поскольку же литературные рецензенты вообще не ориентируются в развитии знания, когда я
