Можно ли на 100 % гарантировать безаварийность атомных электростанций? Нельзя. На 100 % нельзя гарантировать безопасность никакой деятельности.
Эйнштейн, один из наиболее миролюбиво настроенных людей, своим письмом Рузвельту запустил то, что привело к созданию атомной бомбы. Он думал, что это соревнование с учеными Гитлера. Но следует ли принимать в расчет намерения? Это вопрос. Прогресс медицины выдвигает для разрешения дилеммы с привкусом антиномий практического действия. Можно ли использовать новорожденных, неспособных к жизни, ибо рожденных без мозга (аненцефалов), в качестве «склада запасных частей» для трансплантации людям, которые умерли бы без пересадки органов? Я считаю, что это должно быть разрешено. Римско-католическая церковь и этих аненцефалов считает людьми, поэтому с пересадкой следует подождать, пока они умрут естественной смертью. Но после нее большая часть органов подвергается изменениям, делающим пересадку невозможной. Но и недоразвитие мозга бывает в разной степени. Где провести границу между дозволенным и недозволенным? К тому же физиологически неспособных к самостоятельной жизни людей можно поддерживать при чисто «вегетативной» жизни при помощи искусственных аппаратов (легкие, сердце, искусственная почка и т. п.). Кроме этого медицина уже умеет пересаживать все больше различных органов, но откуда их брать, если спрос превышает предложение? И ведет это к возрастанию стоимости все более совершенных новшеств в медицине. Уже и в самых богатых странах невозможно предоставить ВСЕМ новейшие методы диагностики и терапии. Кто должен принимать решение о «применении»? А речь идет о жизни и смерти. Следует ли предоставить право принятия решения врачам? Законодатель не сможет сформулировать такие разграничения, которые с медицины снимут всякую моральную ответственность за выбор поведения.
А банки спермы лауреатов Нобелевской премии? Следует ли разрешать женщинам беременеть путем искусственного оплодотворения спермой выдающихся своим умом мужчин? Но можно ведь оплодотворить женскую яйцеклетку и «в пробирке», а затем перенести в организм (в матку). Когда эмбрион становится человеком? Упомянутая уже церковь утверждает, что в момент проникновения сперматозоида в яйцеклетку. Но это противоречит знанию, ведь после оплодотворения деление клетки может начать развитие одного ребенка, а может и двойни, тройни, и это «решение о развитии», определяющее, возникнет ли один человек, или два, или даже четыре, происходит самостоятельно на уровне одной клетки, каковой является яйцеклетка. Учение церкви вступает в огромную неясную сферу затруднений, что я предвидел в своей «Фантастике и футурологии» в главе «Футурология веры» (Том 2, Краков, 1970). И это дилемма не только церкви. Если прогресс медицины снижает смертность новорожденных, но никоим образом не способствует тому, чтобы вырастающие из них дети не умирали с голода, можно признать, что медицина дает жизнь и одновременно опосредованно ее отбирает, так как (особенно в Третьем мире) смертность в многодетных семьях огромна.
Между невиновностью Марии Склодовской-Кюри (которая, открыв радий, НИЧЕГО не могла знать о последствиях этого открытия) и поведением немецких ученых, которые медленно «удушали» узников концлагерей в специальных камерах, выкачивая из них воздух, и снимали агонию «в научных целях», простирается широкий спектр моральной ответственности ученых. С общественной точки зрения не важно, что сам ученый думал о своем поведении. Хотя Трофим Лысенко был неучем, верившим в свою теорию «расшатывания наследственности», и тем самым не только нанес огромный вред Советам, но и способствовал гибели многих выдающихся генетиков (хотя бы Вавилова), я при этом не считаю, что его следовало бы привлечь к судебной ответственности. Моральная ответственность распространяется гораздо шире сферы действия уголовных кодексов. Я не вижу иного выхода из этой ловушки, кроме «сознательного выбора»: либо служить науке с осознанием возможности оказаться в состоянии «моральной ответственности за ЗЛО» или быть поэтом, сапожником, портным, ибо это единственная надежная гарантия. Познанию законов Природы всегда сопутствуют какие-то аверс и реверс. Чувство вины, которое преследовало Эйнштейна до конца жизни, — это моральные издержки его профессии.
Наш век ускорения в области познания и технологии отчасти благоприятствует человеческим обществам, отчасти грозит их распаду. Оно порождает одну за другой проблемы и их решения, но проблем порождает больше, чем решений, и тем самым вынуждает нас принимать решения, отдаленных СОЦИАЛЬНЫХ ПОСЛЕДСТВИЙ И ИЗДЕРЖЕК которых мы часто НЕ знаем. (Пока никто не мог поворачивать течение рек, не было и проблемы с решением, что с такими реками делать. Пока «демократизация» не была заметна в программах коммунистов, не было проблемы, как далеко можно и нужно ее довести).
Прямая демократия и тем самым будто бы идеальная — это не правление представителей большинства, но компьютерные терминалы, устанавливаемые в жилище каждого, благодаря чему любое предписание, любой закон подлежали бы всеобщему и тайному голосованию. Простым нажатием кнопки каждый высказывал бы свое «да» или «нет» о данном проекте (например, правительственном законопроекте о профессиональных союзах или о налогах и т. п. без конца). «Всекомпьютерный референдум», таким образом, возможен технически, но последствия его внедрения были бы фатальны, поскольку большая, и при этом постоянно увеличивающаяся, часть решений, которые необходимо принимать, оказывается выше уровня компетентности дилетантов. Такова антиномия практического действия: «цивилизация как правление экспертов или как правление всех».
Автоэволюция человека как самопреобразование вида представляется мне нежелательной и — к счастью — чрезвычайно удаленной во времени возможностью. Я старался скорее показать — а здесь трудно говорить о ДОКАЗАТЕЛЬСТВАХ в собственном смысле слова, — что РАЗУМНОЕ и благодаря ЭТОМУ внутренне свободное существо нельзя никакими «переделками превратить в элементы совершенного общества». А что значит «совершенного»? Ведь не боевая же машина (что было идеалом фашизма)! Рая на Земле никогда не будет, если в нем должны жить люди свободные и разумные. Свобода достигается в устремлениях, а не в достижениях, которые обратятся в некое «почивание на лаврах победы».
Ведь не о том идет речь в прогрессивных проектах, чтобы «все, что делаем мы сами» ЗА НАС — включая познавательную умственную работу — выполняло бы автоматизированное окружение. И здесь не важно, что такое окружение сейчас никто не в состоянии сконструировать. А важно, чтобы изобретательность человека НЕ смогла «катапультировать» нас из нашей человеческой сути. Ибо из-за биологической и психической тождественности вида в будущем начнутся сражения (бескровные, надеюсь), которые я ТАКЖЕ пытался конкретизировать в «Осмотре на месте». Сочиняя очередные книги, после завершения я замечал их недостатки и возвращался к проблемам — но не возвращался к темам, чтобы не наскучить ни себе самому, ни читателю.
То, что я написал в «Сумме технологии» как «Пасквиль на эволюцию» и в «Големе XIV» как продолжение этого пасквиля, сейчас, четверть века спустя после издания «Суммы», звучит более правдоподобно, чем звучало тогда. Потому, что благодаря новым знаниям о строении нашего организма, мы заметили накопившиеся в нем в
